- Гость из прошлого -  

ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ЭРДМАН 

(станции одного пути) 
   27 марта – международный день театра. Накануне этого дня я хочу напомнить об одном знакомом незнакомце. Его можно зачислить в российские немцы (в одном из писем он просит отца: "... Папа, пиши мне по-немецки – я все понимаю...), если забыть, что стихия русской речи была ему роднее. В двадцатые годы Мейерхольд говорил, что комедийный дар этого человека не ниже Мольера, а Станиславский по прочтении его пьесы "Самоубийца" воскликнул: "Гоголь! Гоголь!". За честь почитали дружбу с ним такие разные поэты и писатели, как Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Исаак Бабель, Михаил Булгаков и Андрей Платонов. Ему, Николаю Эрдману, посвятил свою вторую после Чаплина передачу из цикла "Великие комики мира Эльдар Рязанов. Он – автор сценария "Веселых ребят" и "Волги-Волги". И тем не менее его имя мало что говорит сегодня массовому зрителю... 

    Многое вместила 70-летняя жизнь Николая Робертовича. Успешное начало в поэзии (Есенин считал его самым талантливым среди имажинистов) и славу кабаретиста и куплетиста. Его песню "Шумит ночной Марсель", впервые исполненную молодой Риной Зеленой в кабаре "Нерыдай", вскоре знала, можно сказать, вся страна. 
 

  МАНДАТ

      1925 г. стал годом триумфа его пьесы "Мандат" в постановке Мейерхольда. Многие не любят читать пьесы. Но, поверьте, что если сделать над собой небольшое усилие, то вскоре вы увидите за фразами живых людей, напряженно всматривающихся в лицо новой власти. "Мандат" начинается так: 
     Комната в квартире Гулячкиных. Павел Сергеевич Г у л я ч к и н на домашней складной лестнице вешает картины. Мать его, Надежда Петровна, помогает ему. Рядом с ним на полу картины в рамах.

  Н. Эрдман. 50-е годы
Н. Эрдман. 50-е годы 
     П. С. Теперь, мамаша, подавайте мне "Вечер в Копенгагене". 
     Н. П. Нет, Павлуша, мы лучше сюда "Верую, Господи, верую" повесим. 
    П. С. Нет, мамаша. "Вечер в Копенгагене" будет намного художественней. 
    Н. П. Ну, как знаешь, Павлуша, а только я посередке обязательно "Верую, Господи, верую" хотела повесить. На ней, Павлуша, и рамка лучше, и по содержанию она глубже, чем "Вечер в Копенгагене". 
    П. С. Что касается содержания, мамаша, то если посмотреть на него с другой стороны... 
    Н. П (смотря на оборотную сторону картины). Тьфу, пропасть, это кто ж такой будет?
     П. С. Плюетесь вы, мамаша, совершенно напрасно, теперь не старое время. 
    Н. П. Да кого же ты сюда прицепил, Павлуша?
    П. С. Прочтите, мамаша, там подписано. 
    Н. П. Ну вот, я так сразу и подумала, что нерусский. (Перевертывает картину, с другой стороны – Карл Маркс.) И что тебе вздумалось, Павлуша? Висели эти картины восемнадцать лет с лишком – и глазу было приятно, и гости никогда не обижались. 
    П. С. Вы, мамаша, рассуждаете совершенно как несознательный элемент. Вот вы мне скажите, мамаша: что, по-вашему, есть картина?
    Н. П. Откуда мне знать, Павлуша, я газет не читаю. 
    П. С. Нет, вы мне все-таки скажите, мамаша: что, по-вашему, есть картина?
    Н. П. Столовался у нас в старое время, Павлуша, какой-то почтовый чиновник, так он всегда говорил: "Поймите, говорит, Н. П, что есть картина не что иное, как крик души для наслаждения органа зрения". 
    П. С. Может быть, все это так раньше и было, а только теперь картина не что иное, как орудие пропаганды. 
    Н. П. Орудие? Это как же так? 
    П. С. Да очень просто. Приходит к нам, например, представитель власти, а у нас на стене "Верую, Господи, верую" повешено. Ясная картина, сейчас анкету: "А скажите, скажет, гражданка Гулячкина, чем у вас прадедушка занимался?"
    Н. П. А он даже ничем не занимался, а просто-напросто заведение держал. 
    П. С. Какое такое заведение? 
    Н. П. Прачешное. 
    П. С. Что? 
    Н. П. Прачешную, говорю. 
    П. С. Прачешную? А если я вас за такие, за буржуазные, за предрассудки под суд отдам? 
    Н. П. Ой, батюшки! 
    П. С. Вот то-то, матушка, батюшки. 
 
Вс. Мейерхольд, Н. Эрдман, В. Маяковский, 1928
Вс. Мейерхольд, Н. Эрдман, 
В. Маяковский, 1928 
    Н. П. Как же теперь честному человеку на свете жить?
    П. С. Лавировать, маменька, надобно, лавировать. Вы на меня не смотрите, что я гимназии не кончил, я всю эту революцию насквозь вижу. 
    Н. П. Темное оно дело, Павлуша, разве ее увидишь. 
    П. С. А вы в дырочку, мамаша, смотрите, в дырочку. 
    Н. П. В дырочку? В какую же дырочку, Павлуша?
    П. С. Как вам известно, мамаша, есть у нас в прихожей матовое окно. Так вот я на нем дырочку проскоблил. 
    Н. П. Это для чего же такое? 
    П. С. А вот для чего. Ну, скажем, к примеру, звонок. Сейчас в дырочку поглядишь – и видишь, кто и по какому делу звонится. Ну, скажем, к примеру, домовый председатель, а то еще похуже – из отделения милиции комиссар. 
    Н. П. Ой, господи, не дай-то бог. 
    П. С. И ничего, мамаша, подобного. А как только вы такого посетителя в дырочку увидите, сейчас же вы, маменька, картину перевертываете – и милости просим гостя в столовую. 
    Н. П. Ну?
    П. С. Ну, комиссар постоит, постоит да уйдет. 
    Н. П. Это почему же такое, Павлуша? 
    П. С. А потому, что Карл Маркс у них самое высшее начальство, мамаша. 
    Н. П. Хорошо ты придумал, да только нам этот мужчина всю обстановку испортит. 
    П. С. Напрасно вы, мамаша, беспокоитесь. Мы для порядочного человека' "Вечер в Копенгагене" перевернуть можем, и приди к нам хоть сам господин Сметанич, и тот скажет, что мы не революционеры какие-нибудь, а интеллигентные люди. 
    Н. П. А знаешь, Павлушенька, ведь к нам господин Сметанич сегодня прийти обещался. 
    П. С. Как – прийти обещался?! 
    Н. П. Так, говорит, приду, на сына вашего посмотреть и как вы вообще живете. 
    П. С. Что же вы, мамаша, раньше молчали? Удивительно. Давайте же скорей "Верую, Господи, верую" вешать. Неужели, мамаша, так и сказал: "приду, говорит, на сына вашего посмотрю?"
    Н. П. Так и сказал. 
    П. С. Как вы хотите, мамаша, но только я по этому случаю новые штаны надену. 
    Н. П. Погоди, я тебе еще не рассказала, что господин Сметанич своего сына за нашу Вареньку сватает. 
    П. С. Сватает? 
    Н. П. Да. 
    П. С. Своего сына за нашу Варьку? 
    Н. П. Да. 
    П. С. Вы, мамаша, меня простите, но только у вас здоровье слабое, – может быть, вы заболели? 
    Н. П. Нет, пока бог милостив. 
    П. С. Как же он, мамаша, своего сына за нашу Варьку сватает, когда он нашей Варьки ни разу не видел?
    Н. П. А разве это плохо?
    П. С. Я ничего не говорю, может быть, если бы он ее видел, так еще хуже было бы, только что-то не верится. 
    Н. П. А ты верь, когда тебе говорят. 
    П. С. Значит, мы, маменька, скоро господину Сметаничу родственники будем?
    Н. П. Да ты не спеши, лучше о приданом подумай. 
    П. С. Приданое? Ну тогда, маменька, ничего не выйдет. Вы сами знаете – мы люди разоренные. 
    Н. П. Он деньгами, Павлуша, не хочет. 
    П. С. А чем же, мамаша? 
    Н. П. Живностью, дорогой. 
    П. С. Как так – живностью? 
    Н. П. Он, Павлуша, за нашей Варенькой в приданое коммуниста просит. 
    П. С. Что? Коммуниста? 
    Н. П. Ну да. 
    П. С. Да разве, мамаша, партийного человека в приданое давать можно?
    Н. П. Если его с улицы брать, то, конечно, нельзя, а если своего, можно сказать, домашнего, то этого никто запретить не может. 
     П. С. Мы, мамаша, народ православный, у нас в дому коммунисты не водятся. 
    Н. П. Не бойся, сынок. Не бойся, Павлушенька, я грех замолю. 
    П. С. Какой грех? 
    Н. П. Да уж придется тебе, Павлушенька, в партию поступить. 
    П. С. Мне? В партию? 
    Н. П. Тебе, милый, тебе, Павлушенька. Уж очень на тебя господин Сметанич рассчитывает. 
    Стать коммунистом в качестве приданого сестре и через это породниться с непотопляемым Сметаничем – такую задачу ставит жизнь перед Павлом Гулячкиным (эта роль прославила в 1925 году дебютанта Эраста Гарина). Но как ее осуществить? И герой пьесы выбирает непрямой, кажущийся ему более легким, путь своеобразного самозванства, имитаторства: он объявляет себя партийным и сам выписывает себе нечто, называемое мандатом, магически действующим до тех пор, пока не становится известным содержание этого документа. В пьесе много сюжетных поворотов, а в конце второго действия возникает деталь, родившаяся на репетиции. 
    Вот как описывает это актриса Тяпкина:
    "Когда в 1925 году репетировали "Мандат", то был случай, который теперь покажется совсем неправдоподобным. У Эрдмана Гулячкин, когда выживают жильца, 
 
Берлин, 1925
Берлин, 1925. Этот снимок сделал живший 
в Берлине артист С. Л. Кузнецов. 
На обороте написано по – немецки: 
"Zwei helles, ein dunkles!" В пивных Берлина 
заказ троих соотечественников был, 
по рассказу Маркова, всегда один: "Два 
светлых! Одно темное!" Кружку темного 
пива заказывал Эрдман
кричит, что копия его мандата послана товарищу Чичерину. Эраст на репетиции это выкрикнул, а Мейерхольд говорит: "Товарищи, все-таки Чичерин такое лицо... Неудобно! Надо кого-нибудь помельче". И предложил заменить Чичерина Сталиным. Так и орал потом Эраст на спектаклях". 

    Сейчас далеко не все знают, что мейерхольдовский спектакль был воспринят многими – об этом свидетельствуют очевидцы – как сатира на Сталина и его клику, премьера превратилась в своего рода антисталинскую демонстрацию и завершилась долгими овациями, сквозь которые прорывались крики: "Прочь Сталина! Долой сталинских жуликов! Долой лицемеров и бюрократов! Долой сталинских ставленников!" А ведь это было в 1925 году! Действительно, художник видит порой много дальше своих современников и в придачу к этому еще стремится открыть им глаза. 

    Был ли Мейерхольд искренен и наивен или он оказался провидцем? Скорее последнее, так как многие убежденные партийцы уже почувствовали на себе силу нарождающегося аппарата. И вряд ли они кричали бы: "Прочь Чичерина!". 

    После премьеры Эрдман вместе с Павлом Марковым (зав. лит МХАТ) получили от Луначарского двухмесячную командировку "в Германию и Италию для исследовательской работы в области театра и драматургии". Можно предположить, что Луначарский, лучше многих представлявший варианты судьбы сатирика при новом строе, сознательно предоставил Эрдману эту возможность выбора. Но судя по письмам Николая Робертовича, тот и не думал оставаться. Он отправляется к Горькому, на Капри через Берлин, Венецию и Рим. Вот его впечатления от Берлина – постоялого двора Европы. 

БЕРЛИН

    Берлин утопает в пиве и зелени.    Расположен он по обеим сторонам одной и той же серой асфальтированной улицы, которая в свою очередь расположена со всех сторон одного и того же серого пятиэтажного дома. Население его состоит из двух немцев – одного толстого и одного худого и из двух проституток – одной худой и одной толстой, размноженных в миллионах экземплярах. Лошадей почти нет. Собак – почти нет у кого их нет. 


Н. Эрдман
Н. Эрдман
     Автомобили здесь довольно дешевые и очень хорошие. Театры довольно дорогие и очень плохие. Занимается Берлин тем, что танцует. По крайней мере на востоке. Восток – это состоятельная часть города. Танцует Берлин всего два па. Первое па: правая нога на земле, левая – выше головы. Второе па: левая нога на земле, правая – выше головы. Для третьего па у них не хватает ног. Имеется здесь обозрение "Тысяча сладких ножек". Сотни раздетых баб в продолжение трех часов демонстрируют свои конечности. Пахнет на этом обозрении как в цирке. Во всех других театрах, кафах и кабаках идет то же самое обозрение, только под другими названиями и с меньшим количеством ног и запаха. Я видел только одну пару прекрасных ног в Луна-парке на поплавке (Шантан, построенный на воде). После танца я разговорился с девушкой, которая перед тем задирала ноги перед моим столиком. Она получает за танец 30 РГ, по-нашему 15 копеек. Танцует она их в вечер штук десять. Таким образом, они платят за пару прекрасных ног полтора рубля. Во сколько же у них ценятся головы? Наряду с тысячью сладких ножек имеются тысячи людей с одной ногой и совершенно без ног. Они ходят с шарманками по дворам и стоят на перекрестках улиц, этим платят еще меньше. Вот вам и тысяча сладких ножек. Одеваются берлинки почти все в клетку, поэтому не трудно заключить, что они круглые дуры. Колени свои они носят гораздо ниже юбок. Есть кабаки, в которых толстые девки ходят с моноклями, одетые по-мужски, и заигрывают с женщинами, в Тиргартене на известном месте собирается до сотни мужчин с мелкой походочкой и округлым движением рук. На Фридрихштрассе старые женщины продают газеты и предлагают своих дочерей, вообще послевоенный Берлин представляет из себя колоссальный публичный дом, в котором кутит одетый с иголочки немец, нищий и развратный как последняя сволочь. Завтра пойду посмотреть на рабочие кварталы, а там поеду в Италию. 

А вот письмо из Венеции: 
    ВЕНЕЦИЯ
        3 августа 1925 г. В. Б. ЭРДМАН, Р. К. ЭРДМАНУ (родителям) 
     Родные мои, какая изумительная и беспощадная красота Венеция. Ни разу в жизни я не испытывал такой грусти, такой печали. Я всегда переносил прекрасное очень тоскливо, но я никогда не думал, что можно тосковать до такой степени. Площадь Св. Марка. На ней можно сидеть часами без слов и движения. Вообще в Венеции хочется говорить шепотом, как на кладбище. Прямо перед нашими окнами залив, и вечером видно, как зажигаются огни на Лидо. Но самое прекрасное – это гондолы, мне почему-то они больше всего напоминают скрипку, хотя на нее совсем не похожи. Когда лежишь в гондоле и едешь маленькими каналами, чувствуешь, до чего страшна и великолепна была та эпоха, когда каким-то безумцам запало в голову выстроить этот фантастический город. У Анри де-Рени в одном из романов есть человек, который, приехав в Венецию, собирался из нее уезжать. Собирался он весной, потом летом, потом осенью, потом зимой и так и не мог уехать. Я этого человека вполне понимаю. 

 МОСКВА

    И все-таки Эрдман вернулся. Потом была многолетняя борьба за постановку его второй и безусловно гениальной комедии "Самоубийца, но "лучший друг работников театров" товарищ Сталин наложил в конечном итоге свое личное вето. Эрдман тяжело переживал происшедшее. Он понимал, что многое в жизни уже необратимо переменилось. Понимал это и его режиссер Мейерхольд. 

        Ноябрь 1930 г. ЭРДМАН-X. А. ЛОКШИНОЙ (жена Э. Гарина) 
    Второго или третьего ноября (простите меня, но еще будучи школьником я считался одним из самых выдающихся специалистов по забыванию исторических дат)... я пошел к Мейерхольду. В кабинете мастера, который присутствием Зинаиды Райх превращен в уборную (без сомнения, "который" относится к кабинету, а не к мастеру), я застал небольшое, но, по нашему времени, довольно изысканное общество. Юрий Олеша, его жена, Зинаида Райх, ее муж, бронзовый бюст самолюбивого камер-юнкера и я. Шел "Лес". Спектакль приближался к концу, и мы отправились посмотреть на последний эпизод (такой прекрасный) с летающими стульями. Не браните меня, что я занимаю Ваше внимание подобными мелочами, но в данном случае историк во мне одерживает победу над поэтом. Спектакль окончился. Публика поднялась со своих мест и начала аплодировать. Труппа подошла к б. рампе и любезно раскланивалась со своим зверем, затем, по заведенному ритуалу, повернулась в профиль и стала вызывать мастера. Именно в этот момент я покинул зал и пошел за кулисы, где и наткнулся на возвращающегося со сцены Мейерхольда. Публика продолжала аплодировать. Труппа продолжала аплодировать. "Хочешь раскланиваться за Островского?" – спросил меня гениальный мастер. "За Островского, – отвечал я, – почему нет, если только это не обидит. Гоголя". "Пустое". Тогда твердыми и уверенными шагами я вышел на сцену. Вся картина должна быть изображена так: с одной стороны стояла аплодирующая труппа (аплодирующая по инерции, так как она не знала, что вместо Мейерхольда появлюсь я), с другой стороны стоял аплодирующий Мейерхольд (аплодирующий от полного сердца, так как он знал, что аплодирует Островскому), внизу стояла аплодирующая публика, которая совершенно не знала, кому она аплодирует, а посередине сцены стоял я и отвешивал поясные поклоны труппе, Мейерхольду и публике. Зина убежала со сцены. Олеша упал со стула. Уходя за кулисы, я понял, что я прощался с Советским Театром. Все. 
Позвольте мне этим письмом попрощаться с Вами – на днях уезжаю в провинцию искать какой-нибудь благородной профессии. 
Ко дню моего отъезда Литовский обещал снять "Мандат". 

    Распрощавшись с театром, Николай Робертович работает в Гаграх вместе с киногруппой над "Веселыми ребятами". 

          ГАГРЫ
        10 сентября 1931 г. 
        В. Б. ЭРДМАН (матери) 
    Вчера был первый день съемок. Снимался эпизод с коровами. Содержание эпизода заключается в том, что коровы проходят на дачу к Елене (героиня картины), у которой Утесов – Костя играет на пастушеской дудке. Недалеко от гостиницы "Гагрипш" и немного выше в горах расположена прекрасная белая дача профессора Федорова. Сам профессор в данный момент находится в Москве и, наверное, режет людей. Здесь же его заменяет управляющий-итальянец, которому мы сказали, что он зарежет картину, если не разрешит съемки на доверенной ему даче. Не зная содержания картины и думая, что в таком месте можно снимать только любовные сцены, итальянец любезно дает разрешение. Пока устанавливали аппарат и Александров в голубой рубашке, мексиканских штанах и тропическом шлеме отдавал распоряжения, управляющий сидел на верхнем балконе и с благосклонной улыбкой взирал на работу вдохновенных художников. Но вот раздается сигнал, и под дикие крики абхазцев на белые и крутые лестницы, ведущие к главному входу, врывается обезумевшее стадо коров. Сметая все на своем пути, бодаясь, мыча, выворачивая ступени, вырывая с корнем банановые деревья, животные устремляются вверх. Несчастный итальянец видит, как одна за другой трескаются и падают на дорогу чудесные гипсовые вазы, как вытаптываются розовые кусты и крошатся перила. Он хватается за голову и начинает кричать на звучном языке Петрарки и Кроче какие-то убедительные слова, на которые никто не обращает внимания. Четыре часа продолжалась съемка, четыре часа кричал итальянец, и четыре часа невозмутимо улыбался Александров, чувствуя себя так же спокойно, как в павильоне на Потылихе. Во время съемок две коровы упали от жары в обморок, третья корова упала с высокого откоса и грохнулась на дорогу, испугав до смерти дамочек, возвращающихся с пляжа. 

    Там же в Гаграх во время съемок Эрдман был арестован и сослан в Сибирь (Енисейск) за непонравившиеся Сталину басни, которые прочитал на приеме в Кремле не вполне трезвый Качалов. По одной из версий это была такая вот миниатюра:

     "Вороне где-то бог послал кусочек сыра
      Но бога нет!
      Не будь придира! Ведь нет и сыра". 

    Собственным опытом подтвердил Эрдман свою фразу: "Слово – не воробей. Выпустишь – не поймаешь. Выпустишь – не поймаешь, тебя поймают – не выпустят". 

    К эпизоду "арест и ссылка" относится и история записанная Зиновием Гердтом. Вот что рассказал Николай Робертович в ответ на реплику жены Гердта Татьяны: 
 -Я думала – без кого бы я нигде жить не могла Набралось человек сорок. Я даже список составила... 
     Эрдман (серьезно и даже приказательно): 
 -Вот этого Таня, никогда не делайте! (И после паузы.) Когда-то я играл с собою в такую игру: кто придет на мои похороны. Вполне длинноватый получился список. Тогда я стал составлять более строгий список: кто придет на мои похороны в дождливый день? Получился много короче... А потом я никак не мог объяснить следователю, что это за списки и как я, мерзавец- вражина, вкручиваю ему, что взрослый идиот играет с собой в какие-то игры... Вызывали почти всех. А тех, кто в дождливый день, – по нескольку раз... Таня, заклинаю: никогда никаких списков.

ЕНИСЕЙСК

    Из ссылки он прислал своему другу Вадиму Шершеневичу такой вот репортаж:

    Енисейцы начали есть черемшу. Дивизия, обожравшаяся чесноком, должна пахнуть, как ветка сирени, по сравнению с шестнадцатилетней девушкой, наевшейся черемши. К сожалению, я не Пруст и не умею писать о запахах (одного говна здесь хватило бы томов на четырнадцать), а кроме запахов, в городе ничего нет. 
    Пиши мне, Вадим, пожалуйста. Жму руку. Николай. Привет жене. Поставьте в следующий беговой день на третий номер в восьмом заезде. 
(До и после ссылки Эрдман с увлечением играл на бегах и говорил потом: "Я кто? Я – долгоиграющий проигрыватель"). 

    Юрий Любимов описывает уникальный случай:
    Эрдман был замечательной личностью трагической судьбы. Его преследовали, высылали, сажали, а он упорно не желал не только восхвалять, но и упоминать имя Сталина. К нему прибежала как-то группа писателей: "На даче у Горького будет Сталин, поедем, он простит тебя". Знаете, что ответил Николай Робертович: "Я занят, сегодня у меня большой заезд". Все знали, что он постоянно бывает на бегах, но решили – на этот раз валяет дурака. А когда приехали, дома его не оказалось, был на бегах. 
    После ссылки Эрдману многие годы вообще нельзя было жить в Москве, потом его прописали, но временно. 
    Ему удалось окончательно вернуться в Москву только после получения Сталинской премии за фильм "Смелые люди". 

ЛЮБОВЬ

    А письма любимым женщинам! Это, вообще, отдельная тема. Сейчас издана переписка Николая Эрдмана с Ангелиной Степановой, которая даже ездила несколько раз к нему в Енисейск... 

    Перед войной он познакомился и влюбился в балерину Большого театра Наталию Чидсон, которую друзья называли Чипой. Это чувство было взаимным. Они прожили вместе 14 лет. Она стала адресатом его многочисленных посланий: 

    И когда стало уже совсем не видно пристани и я ушел к себе в каюту, и позже ночью, когда я один ходил по палубе, и еще позже, когда я долго лежал на своей койке с открытыми глазами, и, в особенности, тогда, когда я их закрывал, я все еще видел берег и пристань и тебя стоящей на пристани с высоко поднятой рукой – такую красивую и такую желанную. 
Вот как я написал бы тебе, если бы я был Хемингуэй. 

    Детка! Послезавтра в 11.30 моя новая яхта "Чипа" подойдет к Крымскому мосту. Все матросы и наш капитан Иосиф Соломонович Кац будут служить тебе, как дрессированные собачки, лишь только твоя несравненная ножка ступит на борт "Чипы". Я буду ждать тебя в Рязани в отеле "Звезда". У Мули можешь не отпрашиваться – я купил у него все билеты на весь будущий год и выбросил их в свою дорожную уборную, так что в будущем году спектаклей в Большом театре не будет. Приезжай, детка! Тебя ждет твой старый. Подпись неразборчива. 
    Вот так написал бы я тебе, если бы я был Ротшильд. К сожалению, для первого у меня не хватает такого стиля, а для второго – денег. 

 ВОЙНА

    После начала войны Эрдман был призван в армию. 
    22.09.41
    Мой взводный утверждает, что вошь заводится от тоски. А что же мне делать, милая, если я не могу не тосковать о тебе. 

НКВД

    "Известия" (28. IX. 1940): "По инициативе Л. П. Берия создан ансамбль песни и пляски НКВД Союза ССР. Состоялось первое выступление ансамбля. Большая программа скомпонована в обозрение "По родной земле". Тема его – жизнь счастливой родины, неусыпно охраняемой чекистами и пограничниками. Коллектив ансамбля под руководством композитора 3. Дунаевского создал веселое, жизнерадостное представление". Коллектив этот возник – отчасти в соревновательных целях – по примеру Ансамбля песни и пляски РККА. Перед войной ансамбли такого типа были вообще в большой моде, и НКВД не желал оставаться в стороне. Тезис о том, что "жить стало лучше, жить стало веселей", получал в программах этих ансамблей художественное воплощение. 
    В этот ансамбль январе 1942 г. был приказом направлен Николай Эрдман. Это стало для него основным местом работы (службы) до 1949 года, когда ансамбль был расформирован. В 1942 году Эрдман пишет из Москвы находящейся в эвакуации с театром Н. В. ЧИДСОН.

    Вчера в первый раз за восемь месяцев был в кино. Смотрел "Маскарад". Играли знакомые ленинградские барышни. Несмотря на семейные усилия (одна из барышень играла вместе со своим мужем – имеются ввиду Тамара Макарова и Сергей Герасимов – примечание Ю. В.), вконец испортить пьесу им так и не удалось. 
    Сидя в темноте и глядя на картину, я уже через десять минут стал видеть другую. Лампу на низеньком столике, рядом с лампой часы, рядом с часами папиросы, рядом со мной ты. На тебе самый твой красивый костюм. Ты лежишь повернувшись ко мне всеми своими родинками и споришь со мной о Лермонтове. 
    Я не очень помню, какими словами я поругивал его стихи, но очень хорошо помню твои слова в их защиту: "Если бы Лермонтов был жив, я стала бы его любовницей". Думаю, что ни один академик, работай он над Лермонтовым хоть всю жизнь, не нашел бы аргумента, который сумел бы более веско и убедительно выявить достоинства "Маскарада". 
    Вчера, слушая "Маскарад" и думая о тебе, я убедился, что был во многом не прав. Со всей искренностью должен заявить, что некоторые стихи мне до того понравились, что я даже обрадовался, что Лермонтов умер. Это, конечно, не значит, что я во всем согласен с тобой. Обещай мне поэтому, что мы непременно продолжим наш спор, если и не там же, где мы его начали, то обязательно так же, как мы его начали. 

    После разрыва с Чидсон Эрдман снова женился, но это был тот случай, про который его друзья говорили "жил одиноко вдвоем". 
    Со стороны казалось, что от всевозможных проблем он пытался отгородиться шуткой, он был, если можно так выразиться, ходячим афоризмом. 
    Лишь один раз приоткрыл Эрдман нечто сокровенное, что определяло незыблемый кодекс его поведения, написав в одном из последних писем жене: 
    "Есть у тебя чудесное качество – когда тебе хорошо, ты говоришь, что тебе хорошо. А меня всю жизнь хватало только на то, чтобы не говорить, что мне плохо, когда мне плохо". 
    Юрий Любимов: 
    Но все-таки грустные фразы я от него слышал. Вот когда врач к нему пришла и спрашивает: какая у вас профессия? Он говорит: "Да я вот писатель". Она говорит: "Ну а писать-то как вас?" Он говорит: "Ну, так и запишите – писатель". Она говорит: "Так, а как вы работаете? – Ее заинтересовало. – Вы, значит, вроде надомника?" Он говорит: "Вы понимаете, это врач мне говорит... Ну, я ей ответил: "Нет, я так высоко не забираюсь... На дом..." Вот так он чувствовал слово. Но он-то говорил мне это грустно: "Ну что же это? Врач – и она даже этой игры слов не поняла!" А часто я и просто от него слышал грустные фразы: "Как же так-то, ведь стараешься как лучше сделать, но чувствуешь, что это никого не интересует. Мы с ним в "органах" познакомились (Ю. Любимов был ведущим программ ансамбля НКВД – Ю. В.). И там была, произнесена эта гениальная фраза... "Уж больно там плохие шинели, – он говорит, – неужели мне подобрать не могут"... Ему принесли роскошную шинель. А там они жили в мансарде, там зеркало, и когда он надел, посмотрел на себя – генеральская шинель – и сказал: "Мне кажется, за мной опять пришли". 

ТАГАНКА

    В свои последние годы Эрдман очень повлиял на становление театра на Таганке и успел, если можно так выразиться, "благословить" Владимира Высоцкого. Один раз они даже выступили в качестве соавторов: Эрдман-интермедий, Высоцкий частушек к спектаклю "Пугачев". 
    Из воспоминаний Вениамина Смехова:
    Тогда, после чтения на труппе, прямо на сцене произошел исторический и шутливый диалог. 
    Эрдман: "Володя, а как вы пишете ваши песни? 
Высоцкий: "Я? На магнитофон". (Смех в зале) А вы, Николай Робертович?
        Эрдман: "А я – на века!..."
    (Долго не смолкающий хохот актеров в зале, Высоцкого на сцене, да и самого автора реплики.) 
    Ну, что ж, в каждой шутке есть доля шутки. Николай Эрдман знал себе цену и его главные достижения, благодаря которым он остался в мировой литературе и театре, – замечательные пьесы "Мандат" и "Самоубийца" – это действительно на века. 
    Очень точно сумел выразить свои мысли о "послевоенном" Эрдмане, окончательно перекованном советской жизнью из Автора в Соавторы (он зарабатывал на жизнь сценариями для кино и мультфильмов, но писал только в соавторстве) Зиновий Гердт:
    ... Да, обыски, аресты, ссылки сделали свое подлое дело. В самом крупном сатирическом драматурге страны навсегда отбили охоту не то что разрабатывать – дотрагиваться к редкостному своему дару, как к воспаленному нерву. Бесстрашного насмешника заставили развлекать публику каламбурами, ни на что не намекающими, ни простому советскому человеку, ни, тем более, властям ничем не грозящими. 

    Но дар есть дар, и вкус есть вкус. И каламбуры в оперетках, мультфильмы по его сценариям и фильмы про цирковых зверушек – в любом прикосновении Эрдмана вы чувствовали не поделку знающего мастерового но отдельность, ту самую "штучность", в которой дышит дар и непоколебимый вкус... 

    Зачин одной из басен:
    "На чьем-то теле под рубашкой Мурашка встретилась с Мурашкой..."
    В каком-то спектакле Л. Утесова: " – Я – царь Соломон, сын Давида. – Очень приятно, Соломон Давидович..." В другом – про империалистов:
" – Америка выводит свои войска... (откуда-то, из какой-то колонии, не помню). 
– Тут ведь как понимать: когда выводят пятна, их становится меньше, когда выводят цыплят..."

    В фильме о филатовских медведях "Мишель и Мишутка". Объявление на дверях лесного клуба: "Сегодня Мишель поделится воспоминаниями о гастролях по Европе. После дележки танцы". Милые мелочи... 
А "Самоубийцу" ставил весь мир. И "Мандат" тоже. Многие десятилетия, когда в мое
й стране редкие смельчаки хранили экземпляры на дачных чердаках... 

    Что же это за несчастье на нашу голову! Лучшие, по всемирному счету, литераторы непременно должны умереть прежде, чем им воздается. 
Сегодня на многих сценах страны с шумным успехом идут и "Мандат" и "Самоубийца". Это, конечно, прекрасно. Почему же так жутко печально... 

 КОНЕЧНАЯ

    Ю. Любимов: 
    Николай Робертович умирал в больнице Академии наук. Странно, не правда ли, но это факт – коллеги отказались помочь пристроить его по ведомству искусства. А вот ученые... Капица, Петр Леонидович, по моему звонку сразу устроил Николая Робертовича. Позвонил президенту Академии Келдышу, и тут же мы отвезли Николая Робертовича в больницу. 
    М. Вольпин (постоянный соавтор Эрдмана в послевоенном кино): 
Когда Николай Робертович уже лежал в этой больнице, администрация просила, на всякий случай, доставить ходатайство от Союза писателей. Мы понимали, что это просто место, где ему положено умереть, притом в скором будущем. И вот я позвонил Михалкову, с трудом его нашел... А нужно сказать, что Михалкова мы знали мальчиком, и он очень почтительно относился к Николаю Робертовичу, даже восторженно. Когда я наконец до него дозвонился и говорю: "Вот, Сережа, Николай Робертович лежит..." – "Я-я н-ничего н-не могу для н-него сделать. Я н-не диспетчер, ты понимаешь, я даже Веру Инбер с трудом устроил, – даже не сказал... куда-то там... – А Эрдмана я не могу"... А нужно было только бумажку от Союза, которым он руководил, что просят принять уже фактически устроенного там человека... 
    Из стихотворения Николая Эрдмана "Хитров рынок", 1923 год: 

    ... Когда же мир глазам совсем отхорошеет 
    И льдина месяца застрянет на мели, 
    Простой ремень, с сука спустившийся до шеи, 
    Тебя на тыщу верст поднимет от земли. 
    И все пройдет, и даже месяц сдвинется, 
    И косу заплетет холодная струя, 
    Земля, земля, веселая гостиница 
    Для проезжающих в далекие края. 

Юрий Векслер



    В Берлине 28 марта в 16 часов по адресу: Ораниенбургерштрассе 29 
состоится вечер, посвященный Н. Р. Эрдману
 
<<< На главную страницу номера