Главная страница • Культура 01.04.2008, Вторник. 08:04:19 English version • Flash-заставка • Сделать стартовой • Поставить закладку
Вы: Анонимный пользователь ( РегистрацияВход ) Сейчас на Интернет-портале: 15 пользователей

   ГОЛОСУЕМ! 

   МЕНЮ РАЗДЕЛА 
•  Сказки, сказания, мифы, легенды, предания, песни, загадки, пословицы и поговорки

•  Книги и пособия для детей

•  Читальный зал

•  Культура Ингушского народа

•  Журнал "Литературная Ингушетия"

•  Поэзия

•  Биография

•  Известные Ингуши

•  Словарь Ингушско-Русский

•  Статьи


   ПОИСК ПО СТАТЬЯМ 
По умолчанию поиск ключевого слова производится только в заголовке публикации.
Ключевое слово:


   ПОДПИСКА НА НОВОСТИ 
Чтобы получать наши новости почтой, введите Ваш e-mail:

   БИБЛИОТЕКА ИНГУШЕТИЯ.RU 
Ингуши в Великой Отечественной Войне. (К 60-летию Великой Победы)

Ингуши в Великой Отечественной Войне. (К 60-летию Великой Победы)

   ОБРАЩЕНИЕ 
Ва гIалгIай! Фу хиннад вайна?!

    
   Ч. Э. АХРИЕВ. ИЗБРАННОЕ 

Ч. Э. АХРИЕВ. ИЗБРАННОЕ

Отправить другу Главная страница Версия для печати

Похороны и поминки у горцев. Несколько слов о героях в ингушских сказаниях. Из чеченских сказаний. Ингушские праздники

    

ЧАХ ЭЛЬМУРЗИЕВИЧ АХРИЕВ


ИЗБРАННОЕ


ЧАХ ЭЛЬМУРЗИЕВИЧ АХРИЕВ

ЧАХ ЭЛЬМУРЗИЕВИЧ АХРИЕВ
1850-1914


Составитель, ответственный редактор и автор научных примечаний Абу Мальсагов

Редактор издания Л. М. Оздоев


ИСТОРИКО-ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ, СТАТЬИ И ФОЛЬКЛОРНЫЕ ЗАПИСИ


ПОХОРОНЫ И ПОМИНКИ У ГОРЦЕВ

Приложение к статье Н.Ф.Грабовского "Экономический и домашний быт жителей Горского участка Ингушского округа"


С тех пор как распространилась магометанская религия между жителями Чечни, на плоскости ее стали хоронить покойников скоро после смерти, не устраивая никаких похорон и поминок, но в горах, где еще весьма заметны следы язычества с примесью христианства, там сохранился еще обычай устраивать похороны и поминки.

Похороны составляют важное событие в горах, и потому быстро разносится слух о смерти кого-либо. Весь народ из окрестностей стекается в аул, где совершают похороны. В числе других спешат в такой аул и женщины, так как только на похоронах им позволяет обычай собираться из других аулов и составлять свой женский круг. На похороны они идут отдельно от мужчин, по дороге ведут между собою оживленные житейские беседы, но как скоро приближаются к аулу, где лежит тазет*, тотчас начинают плакать. При этом одна из них плачет вроде запевалы, приговаривая слова, относящиеся к умершему, и ударяя себя в лицо то одним, то другим кулаком. Как только она перестает плакать, остальные женщины, которые шли и слушали ее молча, начинают рыдать все сразу, в один голос, причем произносят только одно слово: гададай, что значит по-чеченски - беда. Потом опять первая солистка начинает свой плач, и таким образом они входят во двор, где находится тазет. Здесь, посреди двора, лежит постель и на ней платье покойника. Кругом постели сидят аульные женщины, когда они увидят, что приближаются женщины из других аулов, то поспешно встают и сами начинают плакать. При этом они соблюдают следующий порядок: четыре из дальних родственниц покойника стоят посреди, а их окружают остальные женщины. Одна из этих стоящих посредине, исчисляет при плаче все те доблести, какими отличился покойник, называя его по имени, какие он мудрые планы задумывал. Но, увы! Ранняя смерть помешала ему выполнить их, и прочее, прочее. Она протягивает каждое слово и при произношении его, она и все остальные женщины ударяют себя кулаками в грудь, восклицая все вместе: гададай! Некоторые из них в это время царапают себе лицо. После всех этих церемоний, они заводят между собою оживленный разговор, забывая горе и печаль по умершему. Уже поздно вечером, они возвращаются домой, а те, которые пришли из дальних аулов, остаются ночевать у семейства покойника. Таким образом, собирается в доме семейства покойника каждый день около двухсот женщин, и этот сбор продолжается три дня, а иногда целую неделю. Число посетителей зависит от большего или меньшего числа родных и знакомых умершего: чем больше он имел родных и знакомых, тем больше народа собирается на его похороны.

Что касается мужчин, то они преимущественно собираются в день похорон, когда их бывает нередко человек до пятисот, считая, в том числе и мальчиков, приходящих с торбочками, чтобы класть в них мясо, которое достанется на их долю на похоронах.

Каждый посетитель, пришедший в дом покойника, подходит с печальным видом к ближайшим его родственникам, причем изъявляет им свое соболезнование, если же покойник доводится ему родственником, то он должен привести с собою барана или принести деньги семейству покойника, иначе оно прекратит с ним всякую родственную связь. Бывают случаи, что семейство покойника таким образом собирает около трехсот рублей. Прежде у горцев хоронили покойника через три или четыре дня после его смерти, а теперь стали хоронить тотчас же после смерти, похоронный же пир устраивают на другой день. Для этого пира режут много скотины и баранов. Родственники покойника рассаживают

весь народ, собравшийся на похороны, на дворе, группами, по пяти человек каждая, и подают столько говядины и баранины, что каждому человеку может достаться по большой порции.

Горец верует, что покойник на том свете лежит в своей постели до тех пор, пока на этом свете не сделают по нему поминок, поэтому родственники его после похорон скорее стараются устроить поминки, хотя они им обходятся дороже похоронного пира.

Кроме того, что нужно резать больше скотины и баранов, потому что больше народа собирается на поминки, чем на похороны, нужно еще приготовить пива и араки, да нужно к тому же исправить черкеску, бешмет, башлык и вообще весь горский костюм для приза тем, которые пускают своих лошадей на скачку в честь покойника.

За день до поминок должен явиться к родственникам покойника всякий желающий пустить свою лошадь на скачку. Родственники отбирают у них лошадей, предназначаемых для этой цели, и, назначая призами для первой выскакавшей лошади черкеску, для второй - бешмет, для четвертой - рубашку и штаны, выбирают четырех лошадей и отправляют их, за день до поминок, в какой-нибудь дальний аул к своему родственнику или к знакомому с проводником. Такого проводника можно отличить еще издали - он держит в руке белый значок. Всадники, отправляющиеся на этих избранных лошадях, тоже держат в руках ветвистые палки, с привешенными к ним яблоками и орехами. Когда они достигнут аула, предназначенного служить для них местом ночлега, то там они отдают свои палки почетным старикам, оставляя только одну из них для того родственника покойника, у которого они должны ночевать.

На следующий день, рано утром, они выезжают от него в обратный путь, причем проводник их меняет свой значок. Сначала они едут шагом, а когда останется верст пятнадцать до аула, где делают поминки, то пускают своих лошадей во весь опор. Между тем каждый из хозяев отправленных лошадей собирает наездников, чтобы встретить с ними свою лошадь.

Обязанность встречающих состоит в том, чтобы подгонять скачущую лошадь. От побоев и от большого пространства, назначаемого для скачки, все скачущие лошади обыкновенно сильно утомляются и еле-еле могут дотащиться до места, так что даже первая лошадь доходит до него только рысью.

Еще до прибытия скачущих лошадей, родственники покойника ставят мишень, и тот, кто попадает пулею из ружья в цель, получает за это козла. После стрельбы в цель и после скачки, весь народ, который собрался на поминки, рассаживается группами, по пяти человек каждая, им приносят баранину и говядину, потом им подносят араку и пиво, причем каждый напивается допьяна. Заметьте, чем больше пьяных, тем больше чести родственникам покойника.

Когда народ кончает есть и пить, родственники покойника приглашают хозяев лошадей, бывших на скачке, чтоб каждый из них подвел отдельно свою лошадь к старику, который умеет посвятить их покойникам. Старик этот держит в одной руке чашку пива, в другой три чурека и кусок баранины. Когда подводят к нему первую выскакавшую лошадь, он начинает говорить, что хозяин этой лошади позволяет покойнику, в честь которого устроена была скачка, называя его по имени, свободно ездить на этой лошади на том свете куда угодно, и заставляет лошадь пить пиво, хозяину же ее отдает кусок баранины и три чурека. Потом он берет другую чашку пива, другой кусок баранины и чурек, к нему подводят вторую выскакавшую лошадь, и он начинает говорить точно так же, как говорил и при посвящении первой лошади, но с той разницею, что вторую лошадь он посвящает не покойнику, в честь которого устроена была скачка, а его родственнику, прежде умершему, и этого последнего тоже называет по имени. Родственники покойника должны указать старику, кому именно из умерших посвящать всех остальных лошадей, бывших на скачках. Таким образом к старику подводят всех этих лошадей, и он всех их посвящает покойникам. После этой церемонии, ездокам выносят ветвистые палки, на которые навешаны яблоки и орехи, и они джигитуют перед народом в продолжение часа.

Этим заканчиваются поминки, называемые постельными. Потом делаются еще через два года так называемые большие поминки. Эти последние еще дороже обходятся родным покойника. Поминки делают только по мужчинам, женщины же лишены этого права.

Если покойник был женат, то вдова его должна носить по нему траур по крайней мере три года, после чего может снять траур и выйти замуж за брата покойного мужа или его

родственника. Но прежде чем снять траур, она должна сделать новые поминки по своему мужу и устроить в его честь скачку. В конце концов выходит, что семейство покойника разоряется на все эти поминки. Я знаю многие семейства, которые жили прежде богато, но обеднели вследствие такого разорительного обычая. Впрочем, этот обычай уже понемногу выводится в горах. Вот число поминок, устроенных в Джейрахском обществе в продолжение последних девяти лет:

В 1860 году устроено малых или постельных поминок - 8, больших - 4

В 1861 - 5, больших - 2

В 1862 - 6, больших - 3

В 1863 - 3, больших - 1

В 1864 - 2, больших - *

В 1865 - 1, больших - *

В 1866 - 2, больших - 1

В 1867 - 1, больших - *

В 1868 - 2, больших - *



НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ГЕРОЯХ В ИНГУШСКИХ СКАЗАНИЯХ

Во всех ингушских сказаниях и песнях героями являются нарты и орхустойцы с противоположными характерами. Первых изображают как людей в высшей степени добрых и нравственных, а потому неудивительно, что слово нарт сделалось между ингушами нарицательным именем. Ингуш, желая выразить посильнее похвалу кому-либо, говорит так: "нарт во/ санна ва из", то есть: он молодец как нарт, он добр как нарт.

Предание гласит, что в былое время, когда жили нарты, то земля была до того благодатна, что, если сжать ее в кулак, то из нее вытекали капли масла, если сварить одно ребро быка, то можно было накормить целое войско. Одним словом, во всем проявлялась божья благодать.

В памяти народа нарты являются рыцарями, защитниками слабых, и вот почему они ведут беспрерывную борьбу с орхустойцами, являющимися в народных сказаниях как люди злые, коварные, завистливые. Орхустойцы необыкновенно сильны и всегда в сказках являются жаждущими борьбы с кем бы то ни было, без всякого повода со стороны вынужденного к борьбе соперника.

Во всех предприятиях орхустойцев, вожаком и советником является Ботоко-Ширтга - мифическое лицо, обладающее особенным сверхъестественным свойством - отправляться на тот свет и возвращаться обратно, когда ему вздумается. Несмотря на то, что он не принадлежал ни к нартам, ни к орхустойцам, он всегда был на стороне последних и выручал их в случае критического положения. Орхустойцы же, как бы в "благодарность" ему, оскорбляют его остротами, иногда даже смотрят на него с презрением. Особенно этим отличается Соска-Солса, выдающийся из ряда своих соплеменников-орхустойцев своею необыкновенной богатырской силой и прославленный различными победами.

По какому-то странному обстоятельству, местом действий, как орхустойцев, так и нартов, служит Галгаевское ущелье. * Между тем, постоянное жительство этих героев, как уверяет народное сказание, есть Осетия, именно Санаби. В Галгаевском ущелье много памятников, свидетельствующих о Соска-Солсе. Так, существует поверье между жителями Галгаевского общества, что когда однажды Соска-Солса проезжал мимо аула Накиста и попросил у его жителей напиться воды, то получил отказ. Тогда конь его, как бы по приказанию своего хозяина, ударил копытом в землю и из-под него хлынула вода и образовался колодец, который до сих пор носит название Соска-Солса. За отказ и вместе с тем за оскорбление Соска-Солса проклял жителей аула Накиста, которые с тех пор по настоящее время, как уверяет народное предание, отличаются от других ингушей своим тупоумием.*

Число нартов, как в сказках, так и в песнях, не определено, но количество орхустойцев считается шестьдесят человек и все они одного происхождения.

Нарты верили в Бога и поклонялись Ему. Орхустойцы, хотя и верили в Него, но всегда вели борьбу с Ним. В наказание за это Бог постоянно противодействовал их желаниям и предприятиям.

Если бывало орхустойцы посеют хлеб, то на пашне их вырастала одна чистая трава. Если орхустойцы варили себе мясо дичи (они старались питаться одним мясом после неудач в посеве хлеба), то оно в самом котле превращалось в вонючий труп. Вот тогда они, видя, что борьба их неравносильна, и решились на отчаянную смерть: они расплавили красную медь и выпили ее. Так отравились орхустойцы, из которых последним испустил дух Соска-Солса. Народная легенда говорит, что у Соска-Солсы перед смертью появилась страшная жажда, и когда в предсмертной агонии он увидел ворону, летевшую мимо него, то он обратился к ней с просьбой принести ему воды.

- А я думала, - сказала ему ворона, - что ты уже умер, и прилетела поклевать твой вкусный глаз.

Тогда Соска-Солса проклинает ворону и обещает дать бокал напитка тому, кто убьет ее.*

Проходит мимо него волк, Соска-Солса обращается и к нему с такою же просьбою. Волк говорит ему, что он пришел не помогать, а поесть его внутренность, думая, что он испустил дух. Соска-Солса и его тоже проклинает и обещает дать три бокала напитка тому, кто убьет его.

Пролетает затем мимо него голубь, он обращается и к нему со своею просьбой. Голубь приносит ему в красных чевяках воды - и Соска-Солса, утоливши жажду, умирает, поблагодарив голубя и погладив его по шейке. Оттого-то, будто бы, как говорят ингуши, у этого голубя шея золотистая и кричит-то он так: "Кхокх, Солсан кхокх", т.е. "голубь, Солсана голубь".*

Так изображает ингушская мифология конец существования орхустойцев, играющих главную роль во всех народных сказаниях ингушей.

Что касается до нартов, то они, после гибели орхустойцев, долго существовали, и многие ингуши производят свои фамилии от них. Один старик уверял меня, что род его происходит от нартов и насчитал мне двадцать колен.

Чтобы яснее составить себе понятие о характере орхустойцев, действующих во всех ингушских сказках и песнях, я приведу одну сказку, или лучше сказать - легенду, более популярную между горцами, а именно - о Колой-Канте.*



КОЛОЙ-КАНТ

Жили-были три брата и самый младший из них Колой-Кант. С малых лет он ничего не делал, только укреплял свои телесные силы. Семь лет прожил он за счет старших двух братьев. Когда же он почувствовал в себе значительные силы, тогда взялся за работу. Он имел особенную страсть к овцам и потому сделался пастухом. В это время у всех братьев было всего 20 овец, и между ними был один козел, говоривший по-человечески и прозывавшийся по имени своего хозяина, т.е. Колой-Кант. Когда Колой-Кант в первый раз отправился пасти своих овец, то заблудился и перешел через несколько гор. Двенадцать лет не было о нем в доме ни духа, ни слуха. В течение этого времени у Колой-Канта увеличилось овец настолько, что их нельзя было сосчитать, и если обозревать пространство, которое овец настолько, что их нельзя было сосчитать, и если обозревать пространство, которое было занимаемо ими во время пастьбы, то невозможно было видеть конца стада.

Всех овец Колой-Кант загонял в огромную пещеру, имевшую вход наподобие ворот. Вместо дверей он приставлял плоский камень, который могли передвигать только шестьдесят человек. Он же сам одной рукой ставил его.

И вот Соска-Солса с шестидесятью орхустойцами пожелал отправиться отыскивать добычу. Но прежде он заехал, как и перед прочими предприятиями, к Ботоко-Ширтге посоветоваться, куда отправиться ему за добычею.

- Я укажу тебе на Колой-Канта. Он имеет баранту без счета, но я вперед предупреждаю тебя, что ты не сладишь с ним. Он чересчур силен, - сказал тогда Соска-Солсе Ботоко-Ширтга.

- Что ты говоришь, Ширтга?* Чего ты стыдишь меня перед орхустойцами? Неужели я, Соска-Солса, который по силе, отваге, хитрости не находил до сих пор равного себе соперника, не смогу победить этого пастуха? - заявил Соска-Солса, и тут же отправился со своими товарищами к Колой-Канту с намерением угнать у него баранту.

Когда Соска-Солса и его товарищи подошли к пещере, где находился Колой-Кант, то они общей силой еле-еле отодвинули плоский камень, стоявший при входе в нее. Однако как только они вошли туда, навстречу к ним направился козел, который говорил по-человечески, и стал драться с ними.

- Что ты делаешь, Колой, разве ты не видишь, что они гости? - сказал Колой-Кант, который только что проснулся, и стал отгонять козла.

Но в это время шестьдесят орхустойцев во главе с Соска-Солсой кинулись на него со всех сторон. Только после этого Колой-Кант развернул свои плечи и ударил всех орхустойцев об стену пещеры, а Соска-Солсе дал такую пощечину, что тот закружился, как кубарь. Еле-еле они ушли от Колой-Канта живыми. И вот когда Соска-Солса, пришедши вновь к Ботоко-Ширтге, сознался перед ним, что действительно в мире существует один человек, который сильнее его.

- Это Колой-Кант, но я или он должен умереть! Нам вместе нельзя жить в одно и то же время! - заявил тогда Соска-Солса и попросил Ботоко-Ширтгу, чтобы он нашел средство, чтобы как-нибудь уменьшить силу Колой-Канта или научил бы его как победить его.

- Я нахожу только одно средство! - заявил тогда Ботоко-Ширтга. - Это вовлечь Колой-Канта в любовную связь с какой-нибудь красивой женщиной. Если он недели две проживет в близких отношениях с ней, то, безусловно, потеряет свою прежнюю силу. Поэтому, если хочешь победить Колой-Канта, то подошли к нему свою сестру. Пусть она постарается завязать с ним связь. Через две недели ты отправишься с прочими орхустойцами к Колой-Канту, и вы смело можете связать его и угнать всю его баранту!

Соска-Солса так и сделал. Он подослал свою сестру к Колой-Канту, Колой-Кант принял ее и ночью зарезал для незнакомой гостьи барана.

Поужинавши, они легли спать отдельно. Однако, спустя несколько времени, сестра Соска-Солсы встала, подошла к тому месту, где лежал Колой-Кант и заявила ему, что сама судьба назначила ей быть его женою.

- Поди прочь, - сказал тогда Колой-Кант, - запомни, что я дал слово не только никогда не жениться, но и не иметь дело ни с какой женщиной. Уходи от меня завтра же! Если же ты желаешь что-нибудь просить у меня, то охотно отдаю тебе даже половину своей баранты, только отвяжись от меня!

Но сестра Соска-Солсы осталась у него в гостях и на другую ночь, и опять явилась к постели Колой-Канта, но опять была прогнана им.

На третью же ночь, когда она точно также подошла к нему, он уже не смог пересилить свою страсть и позволил ей лечь рядом с собой. И вот с этого времени Колой-Кант предался своей страсти, все время проводил с сестрой Соска-Солсы. Он уже перестал пасти баранов. Вместо него смотрел за ними и загонял их в пещеру его козел, который говорил по-человечески.

Надо отметить, что чем больше Колой-Кант проводил время с сестрою Соска-Солсы, тем больше он терял свою силу. Так, он уже не мог плотно ставить плоский камень при входе в пещеру, день ото дня этот вход расширялся, так что через десять дней появилась возможность любому человеку свободно войти во внутрь пещеры. Между тем Соска-Солса не забыл совета Ботоко-Ширтги и спустя две недели вместе с Ботоко-Ширтгой и шестидесятью своими товарищами-орхустойцами отправился к Колой-Канту.

Так как вход в пещеру, как они и полагали, действительно был почти свободен, то они без препятствий вошли туда и застали Колой-Канта спящим на коленях у сестры Соска-Солсы.

Воспользовавшись тем, что он крепко спит, орхустойцы немедленно связали его веревкой, сделанной из конской шерсти. Колой-Кант только тогда проснулся, когда уже был связан. Проснувшись же, он стал так сильно биться, что веревка, которая связывала его, врезалась ему до самых костей.

Когда орхустойцы назло ему зарезали на шашлык его любимого козла, то Колой-Кант попросил у них, чтобы они дали ему какую-нибудь кость козла.

Когда все орхустойцы отказали ему в этой просьбе:

- Я ему дам, что он просит, - сказала сестра Соска-Солсы и подала ему бедерную кость.

Взявши из рук виновницы своего бессилия бедерную кость своего любимого козла, Колой-Кант сделал из нее зурну и заиграл на ней жалобным голосом.* И вот голос этой зурны был услышан женою старшего брата Колой-Канта, когда вечером она на дворе доила коров. Вот она и сказала своему мужу и деверю:

- Это играет непременно ваш младший брат, с ним какое-нибудь несчастье случилось.

Те немедленно погнались по ту сторону, где жили орхустойцы, предчувствуя, что баранту их брата угнали орхустойцы.

Они уже догоняли орхустойцев между Джейрахским и Дарьяльским ущельями, но Бог, предвидя, что если братья Колой-Канта догонят орхустойцев, то напрасно прольется человеческая кровь, провел реку Терек так, что на правом ее берегу остался Колой-Кант с братьями и сестрой Соска-Солсы и половиной своей баранты, а на левом берегу - орхустойцы с остальной половиной баранты Колой-Канта, как бы в калым за сестру Соска-Солсы.

Колой-Кант, видя, что река Терек отделяет его от орхустойцев и желая показать им свою силу и ненависть к ним, схватил длинный плоский камень и ударил его о землю, заявив, что он точно так воткнул бы их в землю, если бы они теперь попались ему в руки. Орхустойцы так же, как бы в ответ ему, ударили таким же камнем в землю.* Погрозивши и показавши свою силу, они разошлись. Орхустойцы отправились в Санаби, а Колой-Кант, с. ратьями и сестрой Соска-Солсы, которую он взял себе в жены, отправился домой

Прибывши в свой родной аул, Колой-Кант пожелал испытать насколько у него осталось силы после женитьбы. С этой целью он, влезши на вершину горы, поставил один на другой три камня громадной величины.* С тех пор Колой-Канта никто не трогал и не покушался угнать его баранту.



ЛЯЛ-СУЛТАН*

Лял-Султан был белее снега.

Жил некогда великий царь, у него была только одна-единственная дочь, уже взрослая. С самого дня рождения он держал ее в запертой комнате, никому не позволял видеть ее и входить в ее комнаты. Только одна рабыня имела к ней доступ. Так царская дочь выросла, не видев ни разу ни людей, ни света. Ее ежедневная жизнь была настолько однообразна, что даже пища, которую готовили ей, была из мяса без костей и хлеба без корки.

И вот один раз царь позволил своей рабыне отнести дочери мясо с костью и хлеб с коркою.

Увидев мясо с костью и хлеб с коркою, царская дочь была настолько удивлена, что не смогла скрыть своего удивления от рабыни и сказала:

- Как это я не знала до сих пор, что мясо бывает с костью и хлеб с коркою.

И вот, очистив кость, царская дочь ударила ею о стену своей комнаты и пробила окно, через которое в первый раз в ее комнату проник солнечный свет. Она еще больше удивилась солнечным лучам. Она посмотрела на двор через окно и увидела молодых людей. Одни из них играли в снежки (было зимнее время), другие делали снежные горки, чтобы перепрыгивать через них. Царская дочь заметила двух молодых людей, особенно горячо споривших о чем-то. И вот она приложила ухо к окну, чтобы подслушать их разговор. Ее уху дослышалось только, как один из них предлагал другому найти что-нибудь на свете белее снега. На что другой отвечал, что белее снега - только один человек в мире.

- Кто он, этот человек? - спросил первый.

- Это - Лял-Султан, - сказал второй.

Вот тогда-то при имени Лял-Султана в голове царской дочери и начал рисоваться самый красивый образ Лял-Султана, вот тогда она и поклялась непременно выйти за него замуж. С этого времени она сидела в своей комнате задумчива и угрюма.

- Что говорит наша дочь? - обратился царь к рабыне его дочери.

- Дочь ваша была чрезвычайно удивлена тем, что мясо бывает с костью и хлеб с коркою, - ответила та и затем рассказала царю, как дочь его пробила окно этой костью, посмотрела через окно во двор и увидела молодежь, играющую в снежки, что она подслушала разговор двух молодых людей и услышала от них имя Лял-Султана. При этом служанка не упустила случая сказать царю, что дочь его обещала непременно выйти замуж за этого Лял-Султана.

Царь побагровел и вскричал:

- Как так? Дочь моя помышляет без моего позволения выйти замуж, да еще за какого-то Лял-Султана? Она хочет меня осрамить в горах перед ханами, на плоскости перед князьями.* Я ее погублю, - вскричал весь побагровевший царь.

И велел принести бочку с железными обручами, посадил в нее дочь и пустил бочку по реке.

Бочка была выброшена рекой около мельницы. Хозяин мельницы нашел эту бочку, и когда вскрыл ее, к удивлению, увидел в ней девушку. Лицо ее и все тело блестело белизною.

Мельник отправил ее в свой дом. Жена мельника приняла свою гостью холодно. В ее голове родилась мысль, что ее муж пожелает сделать девушку своею женою, а ее бросит. Она стала ревновать своего мужа и решилась спровадить куда-нибудь соперницу. Но жена мельника сочла благоразумнее прежде узнать прошедшую жизнь своей гостьи. И вот она обратилась к девушке с вопросами:

- Есть ли у тебя отец? Кто он? Как ты попала в бочку?

- Отец мой, - сказала девушка, - великий царь. Он воспитывал меня соответственно моему положению, то есть я сидела в своей комнате, не видела ничего, кроме четырех стен комнаты и своей прислужницы.* Один раз мне подала моя рабыня мясо с костью. Очистив эту кость, я ударила ею о стену своей комнаты и пробила окно. Я имела любопытство посмотреть на свет через это окно и подслушать разговор двух молодых парней о Лял-Султане. Я имела неосторожность произнести при своей рабыне клятву выйти замуж непременно за этого Лял-Султана. Рабыня все это передала моему отцу. Вот он и прогневался на меня за то, что я осмелилась выбрать сама жениха, да еще неизвестного. И за это посадил меня в бочку и пустил по реке.

Произнеся эти слова, царевна горько заплакала. Жена мельника увидела в царевне, после ее рассказа о своей жизни, вовсе не опасную соперницу, а слабую девушку, с которою можно сделать все что угодно. Поэтому она решила соединить эту девушку с Лял-Султаном. Она утешала царевну, говоря ей, что желание ее выйти замуж за Лял-Султана сбудется, так как Лял-Султан доводится ей двоюродным братом и он часто бывает у них дома.

- Подожди, - добавила она, - завтра или послезавтра он придет навестить нас. Тогда и уладим твое дело.

И вот действительно на другой день Лял-Султан приехал к мельнику. Жена мельника приняла его холодно, показывая ему, что она чем-то недовольна.

- Ты чем-то недовольна мною? - спросил ее Лял-Султан.

- Да, я действительно недовольна тобой и буду высказывать

свое недовольство до тех пор, пока ты не возьмешь за себя замуж эту девушку, которая потерпела из-за тебя столько бедствий, - сказала она, указывая на царевну.

Лял-Султан тут же ответил ей, что он никогда не женится, что он имеет на это свои причины.

- Если же ты не женишься на этой царевне, то я прерываю всякие родственные отношения с тобою! - прибавила жена мельника.

В результате этого Лял-Султан тотчас же уехал от мельника и обещал не приезжать никогда.

На дороге ему встретился ногайский князь Батерха. После обычного приветствия, Батерха спросил у Лял-Султана откуда он едет. Тот сказал, что он едет от мельника, что он поссорился с его женой за то, что та требовала от него жениться на царевне, что он отказался жениться, так как не верит в любовь женщин, в их привязанность, что всех их считает лицемерными созданиями.

- С какого времени ожесточилось твое сердце против женщин и за что именно? Могу ли я знать об этом? - спросил тогда у Лял-Султана Батерха.

- Была у меня когда-то жена, - начал рассказывать тогда Лял-Султан, - любил и берег я ее пуще глаз. Она тоже любила меня, думалось мне. Провести с нею неделю казалось мне сутками, а месяц - неделей. Таким образом я прожил с нею два года. Действительно, это время было самое счастливое для меня. Но вскоре я стал замечать, что лошадь моя отправилась куда-то. Я захотел узнать, куда моя жена отправилась ночью путешествовать и потому я поехал вслед за нею. Я ехал так, чтобы не быть замеченным и не терять ее из виду. И вот она наехала на колючие кустарники, через которые не было возможности проехать.

Затем она ударила железною лопаткою о землю и сказала:

- Пусть по воле лесного мужа и его жены кустарники расчистятся и будет большая дорога! *

Как только она произнесла эти слова, кустарники расчистились и открылась большая дорога. Проехав свободно через кустарники, она наехала на кристалловые горы. Она опять ударила железною лопаткою о горы, произнося:

- Пусть по воле горных духов сделается большая дорога. Дорога сделалась. Наконец она приехала к пещере. Она вошла туда. Я тоже вошел за нею. Пещера была хорошо убрана, на всех стенах было повешено оружие. Как только вошел в пещеру, я спрятался за дверь. В пещере сидел молодой человек. Я догадался, что этот мужчина - любовник моей жены, и что к нему-то она совершает ночные путешествия.

- Сколько времени я ждал тебя! Почему ты так поздно приехала? - обратился он грубо к моей жене.

Он встал, взял плеть и начал бить мою жену до тех пор, пока не показались на ее теле синие пятна. Жена моя на каждый удар своего любовника отвечала только улыбкой. Она уверяла его в своей любви и сказала, что если сегодня она и явилась так поздно, то в этом виноват ее дьявол-муж, который так долго не засыпал.

Все это я слышал. В моей груди кипело бешенство. Я готов был разорвать мою жену и ее любовника, но я решился не делать ничего им, пока они не расстанутся.

Любовники скоро помирились между собою, как все любовники. Он потребовал для себя и для нее ужин. Увлеченные страстью, они не могли заметить, как я украл у них ложку со стола и спрятал в карман.

Уже перед рассветом жена моя простилась со своим любовником и уехала домой. Лишь только она оставила его, я вышел из-за двери, подошел к нему, ничего не говоря, схватил его за волосы, отрезал ему голову и спрятал ее в мешок. После этого я тут же поехал домой, не по тому пути, по какому поехала жена, а по другому, и раньше ее успел приехать домой, разделся и лег спать. После меня и жена моя приехала. Она разделась, положила мои одежды так, как я их положил вечером, потом легла спать подле меня. Я притворился спящим и как будто ничего не знающим о ее ночных похождениях.

- Что ж ты? Поворотись, обними меня, мне холодно, - обратилась она ко мне.

Меня рассердило ее лицемерие, я уже не мог удержаться и сказал ей:

- Пусть тебя обнимет твой любовник, с которым ты недавно рассталась.

Она стала укорять меня, будто я ревную ее.

- А эта ложка чья? Узнаешь? - спросил я, показывая ей ту ложку, которую украл. - А эту голову узнаешь? - сказал я, покативши голову ее любовника перед ее глазами.

Она побледнела, потом задрожала.

Было у меня два табуна. Один из них пасся в горах, другой - на плоскости. Я велел привести двух скакунов; одного из гор, другого с плоскости. Когда привели их, я привязал к их хвостам ноги моей жены и пустил их по полю, - они разорвали ее пополам. После этого я дал клятву никогда не жениться, и не верю ни в любовь, ни в искренность, ни в привязанность женщин.

- Ты, вероятно, судишь теперь всех женщин по своей бывшей жене, - сказал Батерха Лял-Султану. - Послушай, я тебе расскажу из своей жизни кое-что и ты увидишь, что женщины бывают не одинакового нрава, не одинакового ума.

Было нас шесть братьев. Мы не только никого не боялись, но и все чужое считали за свое. Однажды мы все шесть братьев отправились на добычу. Мы встретили на дороге отару овец. За отарой шел пастух с большой собакой. Ростом он был великан. Его шаг был похож на шаг слона. Его шуба была сделана из шестидесяти овчин. Его шапка была сшита из восьми овчинок. Собака его была величиной с корову. Как только увидела нас издали, она направилась к нам с лаем. Почувствовав, что мы не в состоянии будем отбиться от нее, мы начали искать защиты. И вот мы, шесть братьев, нашли человеческий череп, который был величиной с двойной котел, и укрылись под ним. Но собака не хотела отстать от нас. Она кинулась на человеческий череп. Пастух не обратил никакого внимания на лай своей собаки и прошел мимо нас. Тогда собака схватила человеческий череп и понесла его за пастухом. Догнав его, она поставила череп перед ним, как будто говоря: "Что ж ты их так пропускаешь?"

Тогда, как будто очнувшись от сна, он толкнул своею пастушеской палкой этот череп и мы, шесть братьев, выпали оттуда.

- Зачем вы, муравьи, спрятались в этом человеческом черепе? - обратился он к нам.

Тогда мы униженно сознались, что, заблудившись, укрылись от его собаки. И вот он пригласил нас всех на ночь к себе.

- Что же мы приготовим на ужин? - спросил он нас, когда мы пришли к нему.

- Ты хозяин, ты должен знать, что приготовить на ужин, а мы гости твои, - ответили мы ему.

- Кто же воды и дров принесет нам?

- Ты хозяин; ты должен знать, кто принесет нам воды и дров, а мы гости, - ответили мы ему.

Тогда он схватил одним пальцем пивной котел и принес полный котел воды.

Потом он отправился в лес. Одной рукой он вытащил чинаровое дерево с корнями и принес четыре бревна, - два под мышкой, два на спине.

На ужин он зарезал шестьдесят баранов. Почти не сваривши, он поел всех их, а нам не дал ничего.

На другое утро он зарезал всех наших лошадей. Пожрав наших лошадей, он отправился пасти овец, а нам приказал не уходить никуда.

Вечером он приготовил острый шест, воткнул нас всех шестерых братьев на этот шест, и приготовил из нас шашлык. Пятерых моих братьев он пожрал сразу, а меня оставил на утро, чтобы поесть натощак. Потом он лег спать и заснул непробудным сном. Зная, что я не миную участи своих братьев, если только останусь вместе с ним до утра, я решился за эту ночь доползти до соседнего оврага. Привлеченный моим стоном один охотник взял меня к себе домой. Я лежал у него до тех пор, пока не вылечились мои поджаренные бока. Потом я отправился туда, куда глаза глядят, и дал клятву убивать всех встречных на дороге, как бы мстя за братьев. Первым мне встретился очень красивый молодой человек. Он сидел на красивой лошади. Я прицелил пулю,* но мне жаль было ударить ею в красивый стан. Потом я прицелил пулю в его грудь, но мне жаль было его красивой наружности. В то время, как я вертелся около него, он пригласил меня быть его товарищем и ехать с ним. Я согласился быть его товарищем и ехать с ним. Ехали мы двое суток. На третий день доехали до одной башни. Когда мы остановились около нее, мой товарищ вошел в нее, а мне велел оставаться около лестницы, ведущей к башне, сказав при этом, что если только я осмелюсь переступить хоть через одну ступеньку лестницы, то он мне перережет кинжалом горло.

Я стоял довольно долго. Мне был слышен шум, происходивший во внутренности башни. Мне захотелось узнать, отчего происходит этот шум, и я со страхом полез по лестнице и стал около двери башни. Лишь только я стал около двери, товарищ мой вышел навстречу ко мне с окровавленным кинжалом и пригласил войти во внутрь башни. Я повиновался. И увидел там сорок человек, только что им перерезанных. Я спросил товарища моего, кто их перерезал. Он ответил мне, что их перерезал он в отмщение за брата, что все они - орхустойцы,* те самые, которые убили его брата. И добавил, что если он не позволил мне войти вместе с ним в башню, то это потому, что боялся, как бы я ему не помешал перерезать орхустойцев. Он пригласил меня к себе, и на третий день мы въехали в его огромный двор. Он сам сперва вошел в дом, а мне велел подождать, пока не приготовится в кунацкой, чтобы принять меня как гостя.

Я ждал долго. Наконец, у меня не хватило терпения и я сам вошел в кунацкую. И что же, вы думаете, я увидел в кунацкой? Уже разлагавшийся труп и около него товарища, лежавшего с воткнутым кинжалом в брюхо. Я хотел поднять его, и снял шапку с его головы, и, к своему удивлению, я увидел на голове его длинные косы. Я узнал, что товарищ мой - женщина, а труп, уже разложившийся, ее брат, убитый орхустойцами.

Вот женщина так женщина! Что ж, похожа она, Лял-Султан, на твою бывшую жену? По одной женщине нельзя судить о всех женщинах! Женщины бывают и хорошие, и дурные! Откуда ты знаешь, что царская дочь, которую предлагает тебе в жены жена мельника, похожа на ту, о которой ты сейчас говорил? Так женись на ней, не прекращай свой род.

Таким образом Батерха убедил Лял-Султана, что женщины бывают не одинакового характера и ума.

И так Лял-Султан женился на царевне. Стал с нею жить, да детей наживать.


Аул Фортауг



ЧЕРКЕС-ИСА И ЧЕЧЕНЕЦ-ИСА

В древнее время были известны всему народу Черкес-Иса и Чеченец-Иса.

Первый из них славился своим богатством, а второй не только своим удальством, но и всеми теми качествами, которые должны принадлежать всякому прославившемуся горцу.

Однажды у Черкеса-Исы пропали шестьдесят кобылиц. Он везде разыскивал их. Не было ущелья и тропинки, которых бы он не осматривал. И вот однажды, после очередного безуспешного обыска он возвращался домой и заехал в аул, в котором жил Чеченец-Иса.

Чеченец-Иса принял его и, уважая в нем право гостя, отдал ему его шестьдесят кобылиц, украденных им. Они сделались между собою присяжными друзьями*, и Чеченец-Иса взял слово с Черкеса-Исы, что он приедет опять к нему через месяц. В конце этого срока у Черкеса-Исы заболела жена, но несмотря на убедительную просьбу жены остаться при ней, пока она не умрет (она уже лежала при смерти), он уехал к своему другу, чтобы не изменить своему слову. На половине дороги он узнал, что жена умерла и оставила ему сына, но Черкес-Иса все-таки не возвратился домой, чтоб похоронить жену. Он продолжил свой путь.

- Почему ты в назначенный срок не приехал? - обратился Чеченец-Иса к Черкесу-Исе.

- У меня жена заболела перед моим отъездом, и вот на половине дороги я узнал, что она умерла. Вот почему я не смог приехать в назначенный срок, - ответил Черкес-Иса.

Прожив несколько дней у Чеченца-Исы, Черкес-Иса уже собирался было ехать назад к себе домой, но Чеченец-Иса не пустил его, заявив ему:

- Если только ты, Черкес-Иса, приехал к своему другу, Чеченцу-Исе, овдовевшим, то ты должен уехать от него женатым!

И вот они отправились искать подходящую невесту.

Ехали они целый день и остановились в пещере ночевать. Черкес-Иса заснул, но Чеченец-Иса не мог заснуть. Он слышал, как горные духи зовут друг друга по именам.

- Пойдем, Алла-Белла, на поминки, - говорит Бельбас.

- Нет, Бельбас, - ответил Алла-Белла, - мне нельзя отлучиться от моей пещеры. У меня гости.

- Какие же у тебя гости? - спрашивает Бельбас.

- У меня в гостях Чеченец-Иса и Черкес-Иса, - ответил Алла-Белла. -Да, вот еще что, Бельбас! Ведь ты первый вещий между нашими духами, так угадай же цель странствования моих гостей.

- Их цель - найти невесту овдовевшему Черкесу-Исе. Они вскоре найдут такую девушку, которая показывается только отцу и матери, и больше никто не может видеть ее. Эта девушка известна всему свету, - заявил Бельбас и указал на тот аул, где она живет.

Чеченец-Иса слышал это. Он, на другой день, поехал вместе со своим товарищем в аул, где жила эта известная девушка. В этом ауле была одна вдова. Чеченец-Иса и Черкес-Иса остановились у нее.

- Зачем вы приехали в этот аул? - спросила вдова.

- Да вот, - отвечал Чеченец-Иса, - мы узнали, что в вашем ауле живет девушка, которая не показывается никому, кроме своего отца и матери, вот и приехали ее сватать!

- Высоко хватаете, - сказала вдова. - Ее уже сватали цари да ханы, но и те получили отказ. А впрочем, попробуйте, я вам укажу дом, где она живет.

- Мы это и хотели узнать от тебя, - сказал Чеченец-Иса. Она указала им ее дом и дала при этом совет, как въехать

в ее двор и по какой причине.

- Так как во дворе этой девушки живут мастера серебряных дел, то поезжайте к ним, как будто хотите оправить свое оружие серебром, - сказала вдова. - Если только она покажется вам, тогда, значит, ваше дело подвигается вперед!

Чеченец-Иса и Черкес-Иса на другое утро поехали к этим мастерам. Как только въехали во двор, где жили мастера, Черкес-Иса начал джигитовать. В это время девушка бросила с верхнего этажа кисть винограда, показав свою белую ручку. Черкес-Иса схватил эту кисть винограда на лету и спрятал ее в карман.

Мастера велели приехать вечером. Черкес-Иса опять начал джигитовать, как только вечером въехал во двор, в котором жили мастера. Девушка бросила ему яблоко и показалась ему до пояса. Черкес-Иса схватил яблоко на лету и спрятал в карман. Мастера велели им приехать утром. Они приехали и утром. Черкес-Иса стал джигитовать, как только въехал во двор. Теперь девушка бросила ему орех и показалась почти во весь рост. Черкес-Иса схватил орех на воздухе и спрятал в карман.

- Ну теперь вам, возможно, удастся достигнуть вашей цели, - сказала, узнав об этом, вдова. - Только не делайте промаха, слушайтесь моего совета. В первый раз она бросила вам кисть винограда, во второй раз-яблоко, в третий раз - орех. Это означает, что она в первую ночь перед рассветом явится гулять в виноградный сад, во вторую ночь - в яблоневый сад, где растут одни яблоки, в третью ночь - в ореховый сад. Все эти три ночи сряду вы должны ее караулить. Если только в это время вы не успеете ее увезти, то вам никогда не видать ее больше!

И вот в первую ночь Черкес-Иса и Чеченец-Иса отправились в виноградный сад.

Чеченец-Иса сказал Черкесу-Исе, когда они приехали в сад:

- Выбирай: хочешь ли ты пасти лошадей наших или ждать девушку и стоять наготове во всякое время?

Черкес-Иса согласился стоять в саду и ждать девушку. Но он не мог стоять долго. Его одолел сон. Он положил под голову седло, укрылся буркой и лег спать. И вот перед самым рассветом эта девушка пришла погулять в виноградный сад.

Обойдя кругом сад, увидев лежащего человека, она подошла к нему, подняла бурку, посмотрела на его лицо и сказав: "Какой красивый мужчина!" - отправилась домой, так что ее никто не мог и видеть.

- Ну что, не приходила ли эта девушка ночью в виноградный сад? - спросил Чеченец-Иса у Черкеса-Исы.

Черкес-Иса сознался, что он спал и потому не знает, приходила ли она в сад или нет. Однако на другую ночь опять взялся ждать девушку в саду, где растут только одни яблони. И вот его опять одолел сон, он лег спать. Девушка пришла и в эту ночь в сад. Она опять увидела спящего человека, посмотрела на его лицо и сказав: "Какой удивительно красивый молодой человек!" - отправилась до зари домой.

На третью ночь Черкес- Иса опять согласился ждать девушку в ореховом саду, но опять заснул. Девушка пришла и в ореховый сад. Она так же, как и в первые две ночи, посмотрела на спящего молодого человека и уже хотела было снова возвратиться к себе домой, но в это время подоспевший Чеченец-Иса взял ее за локоть и сказал: "Да благословит тебя Аллах в жены моему другу Черкесу-Исе!" Затем он разбудил Черкеса-Ису, посадил ее на его лошадь и они направились обратно домой. Им пришлось опять ночевать в прежней пещере. Черкес-Иса и его невеста заснули, но Чеченец-Иса не заснул. Он услышал разговор двух прежних горных духов.

- Пойдем, Алла-Белла, - говорит Бельбас, - поедим того быка, которого семь лет откармливали.

- Нет, нет, Бельбас, - ответил Алла-Белла, - мне нельзя отлучаться от моей пещеры, у меня гости!

- Какие у тебя гости? - спросил Бельбас.

- У меня ночуют сегодня Чеченец-Иса и его невеста! - отвечал Алла-Белла. - А вот что, Бельбас, то, что ты предсказывал моим гостям, когда они ночевали у меня в первый раз, уже сбылось! Так скажи теперь, что дальше будет с ними?

- Да, я скажу тебе, - сказал Бельбас, - но если кто-нибудь услышит мое предсказание, да передаст его кому-нибудь другому, то пусть он тогда окаменеет! Твои гости доедут благополучно до дома Чеченца-Исы, но в первую же ночь на супружеское ложе к Черкесу-Исе подползет большая змея и укусит их обоих!

Чеченец-Иса слышал, как Бельбас заклинал того, кто передаст то, что он скажет, и какую участь он предсказал Черкесу-Исе и его невесте. Он стал думать как бы избавить товарища и его невесту от предстоящей им погибели. Но сказать им обоим, какая участь их постигнет, значило подвергнуть себя опасности стать окаменелым. И вот Чеченец-Иса решился стоять с шашкой в комнате, в которой спали Черкес-Иса и его жена. В полночь, когда Черкес-Иса и его жена спали крепким сном, через дверь, около которой стоял Чеченец-Иса с шашкой, поползла к ним большая змея. Он все рубил ту часть змеи, которая показывалась в комнате, и эта работа для Чеченца-Исы продолжалось до самого рассвета. Когда Черкес-Иса проснулся, то увидел Чеченца-Ису стоящим около их кровати. И вот он стал подозревать его в связи со своей женой. Даже отказался было от своей жены, так как схватил ее в ореховом саду не он, а Чеченец-Иса, за что она должна была бы быть ему верною женою.

- Ты напрасно подозреваешь меня в чем-то плохом, -сказал Чеченец-Иса ему. - Если я простоял всю ночь у двери в вашу спальню, то только для того, чтобы спасти вас от неминуемой погибели!

И вот, чтобы успокоить своего друга, он был вынужден рассказать Черкесу-Исе, как он в пещере не спал, когда они в ней ночевали, какой слышал разговор двух духов - Алла-Белла и Бельбаса, и как Бельбас предсказывал о погибели его и его жены. Лишь только Чеченец-Иса закончил свой рассказ, он сейчас же окаменел.

Черкес-Иса теперь увидел свою ошибку, но было уже поздно. Он опять поехал в пещеру, где они ночевали с Чеченцем-Исой, чтобы узнать или услышать от духов, какие средства существуют, чтобы превратить окаменевшего Чеченца-Ису в живого человека. И вот Черкес-Иса услышал, как Бельбас приглашал Алла-Белла к себе поточить свои зубы.

- Нет, нет, мне нельзя отлучаться от моей пещеры, - сказал тогда Алла-Белла. - У меня гость!

- Какой-же у тебя гость? - спросил Бельбас.

- У меня гостит Черкес-Иса, - ответил Алла-Белла. - А скажи мне, Бельбас, какова цель его приезда в мою пещеру?

- Целью его приезда в твою пещеру является услышать от нас, какое существует средство, чтобы превратить его окаменевшего друга Чеченца-Ису в живого человека. У Черкеса-Исы есть от прежней жены сын, который уже около восьми лет ищет своего отца. Сейчас его в этом поиске сопровождают двенадцать благородных юношей. В его головном мозгу находится ласточка и если из его черепа вынуть эту ласточку и если она прикоснется кончиком своего язычка к черепу окаменевшего Чеченца-Исы, то он сейчас же превратится в живого человека!

Как только Черкес-Иса услышал этот разговор двух духов, он сразу же на другой день стал отыскивать своего сына. Наконец он встретил молодого человека, которого сопровождали двенадцать благородных юношей. Черкес-Иса узнал в нем своего сына, а сын в нем своего отца.

Пригласив своего сына ехать вместе с ним в дом его бывшего друга - Чеченца-Исы, по дороге Черкес-Иса рассказал своему сыну о том, сколько его друг жертвовал собою для него.

В частности, он рассказал ему не только из-за кого и из-за чего окаменел его друг, но рассказал и о том, какое средство существует, чтобы превратить Чеченца-Ису в живого человека.

- Можешь ли ты принести себя в жертву ради моего друга? - спросил Черкес-Иса у своего сына.

Когда его сын дал на это свое согласие, тогда Черкес-Иса отрубил голову своему сыну и из его черепа вынул ласточку и она кончиком своего языка прикоснулась к черепу окаменевшего Чеченца-Исы.

- Чей этот череп, который лежит под моею кроватью? -спросил Чеченец-Иса, когда он превратился в живого человека.

- Это череп моего сына, который добровольно согласился умереть ради друга отца! - ответил Черкес-Иса и рассказал ему обо всем подробно.

Тогда Чеченец-Иса велел принести ласточку. Ему принесли ее, тогда он вложил ее на прежнее место, то есть в череп сына Черкеса-Исы, дунул на голову сына Черкеса-Исы и она очутилась на туловище. Он дунул вторично - и сын Черкеса-Иса оживился.

Черкес-Иса, его жена и сын их поехали к себе домой, а Чеченец-Иса остался у себя. С того времени дружба их еще больше укрепилась.


Аул-Карак


СКАЗКА О СУЛТАНЕ*

Из одного аула два охотника пошли на охоту. Они пришли в лес и, поохотившись, недолгое время, убили дикого козла. Решив отдохнуть, развели огонь и, при желании закусить, содрали с козла кожу, разрезали его на части, развесили их на палках, а из внутренностей хотели приготовить шашлык. Сердце, легкие и прочее один из охотников надел на вертел и стал жарить, как вдруг сердце козла лопнуло. Охотники удивились этому; тем более они удивились, когда увидели, что части козла, будучи развешенными, сами собою стали собираться в одно место, снова явился целый козел и - убежал, оставив о себе только одно воспоминание.

Изумленные товарищи были поражены на первых порах до того, что не нашлись сказать друг другу ни слова. Наконец, один из них проговорил: "Вот случай! Не рассказать его другим - нет возможности, а расскажешь - никто не поверит, между тем как все случившееся мы видели своими глазами". Так рассуждали они, возвращаясь домой.

По дороге охотники увидели человека, пахавшего землю двумя ослами. Подойдя к костру, в котором лежали два железные прута, они поздоровались с пахарем, пожелав ему хорошего урожая в будущем. Работник поблагодарил подошедших и предложил им сесть отдохнуть, что было принято ими охотно, с целью рассказать о происшедшем случае. Они начали так:

- Случай, который сейчас видели, мы желали бы рассказать тебе, но вместе с тем не решаемся начать рассказ, в полной уверенности, что ты не поверишь нам.

Работник сказал на это:

- Не удивляйтесь ничему в мире - в нем есть много вещей, которых ум наш не в состоянии постигнуть. Говорите же, что случилось с вами, а потом и я расскажу вам, что было со мною.

Охотники подробно рассказали про сердце козла и потом про то, как козел тот, соединясь из частей, бежал от них.

- Все это ничто в сравнении с тем, что я вам скажу теперь,

- промолвил работник. - Мое имя Султан. Обо мне знает весь белый свет. Вероятно, и вы теперь знаете меня, услыхавши мое имя. Я был гостеприимен, и каждый проезжающий через наш аул мог найти у меня и приют, и кусок хлеба, всегда и во всякое время дня и ночи. Слушайте. За одной очень красивою девушкою я ухаживал восемь лет. Наконец женился на ней, и в первую ночь свадьбы моей, когда лег спать, слышу - кто-то стучится в дверь. Торопясь встретить запоздалого гостя, я выскочил из сакли в чем был, и увидел всадника, который спросил меня: "Это ты, Султан?" Получив утвердительный ответ, он ударил меня плетью, проговорив:

- Дай Бог, чтобы с этих пор ты стал черною собакою.

Я действительно тут же оборотился в собаку и увидел, как ударивший меня плетью стал располагаться в моем доме, входя в положение хозяина. Наконец, он разделся и лег спать с моею женою. Я пробыл во дворе своего дома три дня и видел, что мое место занято совершенно тем, по воле которого я сделался собакою. За это время я ничего не ел, не пил и только на четвертый день хотел приласкаться к бывшей своей жене, с тем чтобы она покормила меня; но, вместо куска хлеба, получил удар по носу. После всего этого, я, голодный, бежал со двора, с целью найти себе где-нибудь приют. Вышел я за аул и увидел вдали человека, который шел на гору, где паслась баранта: это был пастух, несший баранте соль. Я подбежал к нему и сел не в далеком расстоянии; пастух начал звать меня - я не иду; он бросил мне кусок кукурузного хлеба (сискиль) - я подошел и съел его. Пастух пошел дальше, а я опять остановился и опять получил кусок хлеба. Я продолжал делать это до тех пор, пока не наелся, после чего пошел за пастухом на гору. На горе той я пробыл около баранты, с другими собаками, три дня. На четвертый день приехали к пастухам гости. Для гостей этих пастухи зарезали барана, и в то время, когда выбрасывали из него кишки и другие ненужные части, все собаки, кроме меня, бросались к тем частям, рвали их и дрались, я же смотрел на все это издали. Приехавшие заметили меня и удивились, почему не бросаюсь к кишкам и я. Пастух, мой хозяин, сказал на это:

- Собаку эту я нашел в дороге и сам не менее вас удивляюсь ее положению: она так умна, как может быть умным только человек.

Тогда гости желая убедиться насколько я, собака, сообразительна, предложили пастуху дать мне кусок баранины и галушек в чашке, чтобы видеть как я буду есть то и другое. Пастух сделал это, а я поел, сколько следовало, и затем, не кончив всего, пододвинул чашку обратно лапою. Гости в особенности удивились этому и сказали, что не может быть, чтобы я когда-нибудь не был человеком. При напоминании в эту минуту о том, что и я был когда-то в образе человека, мне стало грустно. Я тогда же бежал от них на другую, более высокую гору и стал просить Бога послать такую бурю, чтобы вместе с другими погибнуть и мне самому, или оказать в буре той такую услугу кому-нибудь, чтобы слава обо мне, как о собаке, разнеслась по всему свету. В скором времени, действительно, заволокло небо, нависли тучи, пошел дождь и град при сильном ветре с такою силою, что гости, пастухи и все собаки разбежались, оставив стадо баранов на собственный произвол. Настала ночь и баранта стала разбегаться, но я заворотил отлучившихся к стаду и стал его караулить. В полночь слышу, подходит к стаду волк и пропел на двенадцать голосов благодарение Богу, за то, что он дал ему случай воспользоваться несколькими баранами, так как при них не было хозяев. На это я сказал ему:

- Если бы вас, волков, действительно было двенадцать, то и тогда бы вы не воспользовались ни одним бараном, а ты - один: тем более я не подпущу тебя к стаду даже близко.

Волк воротился назад и в скором времени привел еще одиннадцать. Тогда они бросились к стаду, но я, начиная с первого мне попавшегося и до последнего, передушил их всех, сложил их в одну кучу и улегся наверху сам, так как от бывшего дождя, на земле было мокро и не было места, где б я мог прилечь. Буря прекратилась, и поутру я увидел, как с разных мест собирались к баранте пастухи и собаки и подходили те же гости. Один из пастухов пришел раньше других и, увидев меня лежащим на возвышении, проговорил:

- Вишь, подлая собака, передушила всех козлов, - причем ударил меня палкою.

Я поднял ужаснейший крик, пока не подошел мой хозяин и спросил, в чем дело. Ударивший меня пастух сказал, что он, не рассмотревши, что это не козлы, а волки, ударил меня палкою. Я все-таки продолжал кричать до той поры, пока хозяин мой не ударил пастуха тою же палкою, то есть пока не отомстил за меня. После того как разъехались гости, все пошло прежним порядком. В скором времени после отъезда гостей, приезжает к нам кумыкский князь. Он поздоровался, слез с лошади и начал просить моего хозяина дать ему меня на несколько дней, за что предлагал 600 монет, говоря, что он слышал обо мне много удивительного. После поднесенной ему закуски условие совершилось окончательно и я был отдан на три дня. Князь привел меня к себе домой, покормил и на ночь привязал цепью к среднему столбу сакли. В саклю эту, немного спустя, он ввел худую и бледную свою дочь и положил ее на постель. В полночь, я слышу, кто-то стучится в окно и говорит:

- Как желаешь в эту ночь: дать мне несколько капель крови или умереть?

Девушка ответила:

- Лучше пей кровь мою, но дай мне пожить.

Тогда в окно вползла какая-то женщина и начала пить кровь дочери князя с пальца ее ноги. Я догадался, зачем поместили меня в этой сакле, но, будучи привязанным, никак не мог схватить ведьму. Наутро князь приходит к дочери и расспрашивает о том, что было ночью. Дочь ответила:

- Собака могла бы задушить ту, которая пьет мою кровь, но цепь была причиною, почему на этот раз не было успеха.

На следующую ночь меня оставляют в той же сакле, но уже без привязи. Ведьма пришла снова и на этот же вопрос получила тот же ответ. В то время, когда она начала сосать кровь княжны, я бросился на ведьму, схватил и начал душить ее. Тогда она сказала:

- Пусти меня, Султан, я сделаю для тебя три добрых дела, начав первое с дочери князя: я сделаю ее такою же, какою она была до того, пока я не пила ее крови.

В то время, когда ведьма говорила это, я так сильно сдавил ее, что изо рта ее текла кровь в таз, который по совету ведьмы же я подставил ей. Крови уже было достаточно, и ведьма сказала снова:

- Помажь этой кровью дочь князя, и та будет такою же, какою была прежде.

На этих условиях я отпустил злодейку. На следующее утро отец опять приходит к дочери и опять спрашивает, что случилось. Дочь объяснила ему все, что видела, сказав, что я и ведьма о чем-то разговаривали, но она понять нас не могла. Князь увидел таз с кровью и хотел вылить ее, но я удержал таз зубами и, обмакнув в кровь лапу, помазал ею княжну. Княжна стала чувствовать себя немного лучше, тогда отец вымазал дочь всю, и она стала тут же прежнею красавицею. Затем ведьма больше не приходила в дом князя, а меня отвели обратно к пастуху. Славы я достиг, обо мне, как о необыкновенной собаке, начали говорить везде.

У пастуха я долго не оставался, во что бы то ни стало я хотел отомстить жене и ее любовнику, и с этой целью пошел к себе домой. Мне хотелось разорвать им животы и скрыться из своего аула навсегда. Когда я пришел домой, было поздно, любовники уже спали, и я лег у дверей сакли в ожидании выхода кого-нибудь из них. Но за дорогу я так устал, что незаметно для самого себя заснул. Было уже светло, когда любовник моей жены вышел из сакли и, заметив меня спящим, опять ударил плетью, проговорив:

- Будь ты воробьем!

В мгновение ока я превратился в воробья и улетел. На соседнем заборе я сел и начал снова грустить, рассуждая так: когда я был собакою, меня все знали, боялись, а теперь, ставши воробьем, я должен буду умереть от руки какого-нибудь мальчика. В то время, когда я так печалился, ко мне подлетает стая воробьев и приглашает лететь в чей-то сад клевать ежевику и сливы. Я долго отказывался от этого, но меня уговорили: я полетел. Мы летели долго, наконец сели в одном саду, около сада этого была землянка, совсем заросшая бурьяном, из которого едва виднелась труба и струйка дыма -признак, что там был живой человек. Товарищи мои принялись за работу, а я сел в отдалении и смотрел на все это, не принимая никакого участия. Вдруг слышу, скрипнула в землянке дверь и оттуда вышел худой, оборванный мальчишка, он увидел в саду стаю воробьев, бросил в них камнем, к несчастью моему, попал в меня, совсем не виноватого: он перебил мне крыло, и я упал на землю. Мальчишка подбежал ко мне, схватил и хотел оторвать мне голову, но потом сказал:

- Постой, воробья этого я прежде покажу матери, - и понес меня в землянку. Передавая матери, он просил ее зажарить меня на закуску, но мать сказала, что одного воробья для этого мало, и послала сына набить еще. Когда мальчик вышел из землянки, женщина, у которой я был в руках, спросила меня: - Это ты, Султан?

- Да,- сказал я, узнав в женщине этой ту ведьму, которую я поймал в доме князя.

- Вот видишь, - сказала она, - я делаю для тебя другое доброе дело - даю жизнь и тебе, но на этот раз с условием: ты должен достать мне ту плеть, с которою никогда не расстается любовник твоей жены.

Я обещал.

Ведьма спрятала меня от сына, мазала каждый день крыло мое маслом, а я стал поправляться и скоро был совсем здоров. Когда я мог уже летать, мы с ведьмой отправились в прежний мой дом, к сакле любовника. Нам нужно было дождаться ночи, чтобы безопаснее уворовать плеть. Мы спрятались во дворе моем и в это время ведьма сказала мне:

- Когда заснут любовники, ты должен пролезть в щель под дверью в саклю, потом отправляйся прямо к головам спящих и как можно тише вытащи из-под подушки любовника плеть. Как бы тяжела она ни была для тебя, ты постарайся дотащить ее до дверей, а здесь в щелку я протащу ее сама.

Настала полночь, мы отправились на воровство. Я пролез в саклю, нашел плеть по указанию ведьмы и с большим трудом дотащил ее до дверей. Рука под дверью взяла плеть и вслед за этим из сакли вышел и я. Когда плеть была в руках ведьмы, она сказала мне:

- Ну, Султан, теперь я сделаю для тебя третье и последнее доброе дело. - При этом она ударила плетью, проговорив:

- С этих пор будь ты опять человеком.

И я стал опять человеком. Ведьма хотела от меня бежать, увидев меня человеком, но я догнал ее и отнял плеть. Ведьма скрылась. Когда я узнал свойство плети, в голове моей в одну минуту родились тысячи мыслей, как бы посильнее отомстить любовнику и жене моей за все то зло и бесчестие, которые они сделали мне. Я долго думал и наконец решился: когда встали любовники, я пошел к ним в саклю и изумил их своим появлением. Ударами плети я сделал из любовника ослицу, а из жены - осла, которые до настоящего времени служат мне. Посмотрите, как они грустно смотрят на нас: это бывшая моя жена и ее возлюбленный. Я на них работаю, пашу землю, и вот этими железными прутьями, разогретыми докрасна, наношу им удары, если вижу хотя маленькое непослушание.

Вот что может быть на белом свете, и я верю тому, что вы рассказали мне. Теперь мой рассказ окончен. Прощайте, пора работать.



СКАЗКА О БЕДНОМ ЧЕЛОВЕКЕM

В одном ауле жил бедный человек, женатый на очень красивой женщине. Жили они так бедно, что не могли наверно рассчитывать на существование в течение будущих 3-4 дней, если не приобретут чего-нибудь поденною работою. Не смотря между тем на такую бедность, жена страстно любила своего мужа и далека была от соблазнов посторонних людей, в числе которых за ней особенно ухаживал аульный мулла, очень богатый человек. В один из невеселых дней их жизни, муж пошел в лес принести дров; проходя за аулом какою-то поляною, он заметил в стороне два арбуза, сорвал из них один и поторопился возвратиться к жене, с целью съесть тот арбуз, о чем, как только пришел, и сказал ей. Жена возразила на это:

- Арбузы в нашей местности редкость, а потому не лучше ли продать его и купить себе хлеба, что обеспечило бы нас на несколько дней. Ступай к мулле и предложи ему - он купит.

Муж послушался жены и отправился, куда она ему посоветовала. За арбуз мулла дал много хлеба. Получая арбуз, мулла спросил, нет ли у него еще.

- Один есть, - ответил бедный человек.

- Принеси его мне, я дам тебе то, к чему ты сам прикоснешься руками, - сказал мулла, - но с условием, чтобы и ты ответил мне тем же, если арбуза не доставишь.

Бедный ответил, хорошо, и поторопился к жене обрадовать ее предстоящею переменою положения: он хотел прикоснуться к сундуку, в котором хранились деньги муллы. Жена была не менее довольна, что бедность их не сегодня, так завтра заменится богатством, и спросила мужа, на какой поляне он нашел арбузы. Муж сказал.

- Смотри, торопись скорее, а то если кто-нибудь сорвет его до тебя, то я уверена, что, по условию, которое сделал с муллою, ты должен будешь расстаться со мною: мулла прикоснется ко мне, так как он влюблен в меня.

В то время, когда муж и жена разговаривали таким образом, мулла секретно подослал двух своих муталимов (учеников) подслушать, что они говорят по поводу арбуза, и если узнают место, где он растет, то тот же час бежать туда и сорвать его. Муталимы все это подслушали и, пока собрался муж, опрометью бросились на знакомую им поляну и сорвали арбуз, и возвратились к мулле окольными путями.

Приходит на поляну эту муж, ищет арбуз и чем больше старается найти его, тем менее надеется приобрести богатство, а вместе с этим и пользоваться правом мужа в отношении любимой им жены. Наконец он убедился, что арбуза нет, что он сорван уже. Стыд, который ожидал его в ауле, когда он, по условию, даст развод жене и увидит ее в сакле муллы, заставил его не возвращаться домой, а уйти от родного места, куда глаза глядят. Он шел очень долго и наконец приходит к какой-то большой реке, на берегу которой, по другую сторону, стоял красивый город. Не имея возможности переправиться на ту сторону, несчастный муж сел на этом берегу и ожидал случая - не перевезет ли его кто-нибудь. Когда он сидел, размышляя таким образом, из города выехал какой-то всадник и направился прямо к реке, как оказалось, напоить лошадь. Это было поутру. Друг друга они заметили. Вечером тот же всадник опять привел к водопою лошадь и опять видел, как тот же незнакомый человек сидел на том же месте. С целью узнать, что за человек, пробывший на одном месте целый день, всадник переправился на другой береги, после должных приветствий, подробно узнал о несчастии, которое случилось с бедным человеком. Житель города пригласил к себе в гости незнакомца и они оба переехали реку. Здесь бедняк узнает, что хозяин дома, куда он приехал, богатый человек и пользуется славою хлебосола; город же принадлежит хану. Хозяин дома принял гостя как нельзя лучше: накормил его и приготовил мягкую пуховую постель. На другой день хан делал угощенье людям, пользующимся в городе почетом или по богатству, или по уму. Он прислал и за хозяином, у которого жил бедный человек. Хозяин передал посланнику:

- Скажи хану, что я не могу быть: у меня знатный гость, приехавший из далеких мест.

Посланный ушел. Затем хозяин обратился к гостю, говоря:

- Я знаю, что хан пришлет и за тобою. Мы пойдем, но смотри - веди себя у него так, как я скажу тебе. Слушай. Прежде всего надень лучшую мою черкеску и все что следует к ней; возьми вот этот кинжал, в ножнах которого есть дорогой ножик: ты его никому не давай, даже посмотреть. Во время закуски ты режь им баранину, и когда другие, делавшие то же, будут обмывать свои ножи, ты не делай этого, а, не выпуская ножа из рук, оботри его об полу черкески хана. Когда же мы придем к хану, ты садись рядом с ним и не уступай своего места, кто бы ни пришел после тебя. Если все это не будет исполнено - ты погиб.

После этого наставления, действительно пришел посланный вторично и от имени хана просил пожаловать обоих. Гость и хозяин были уже готовы, они пришли к хану первыми. Хан встретил их очень любезно, привстав со своего места. Бедный поклонился с важностью и сел около хана. Вместе с тем как хан занялся гостем, товарищ этого последнего ушел на другую половину поговорить с собравшимися там менее почетными гостями. Между тем подходили новые гости и хан встречал их, соображаясь с положением каждого: одному подавал руку, вставая с места, другому только кивал головой; гость же - бедный - все уступал место свое вновь пришедшему до тех пор, пока не очутился наконец у самого порога. Затем подали закуску и начали есть. Один из гостей, забыв взять с собою ножик, попросил стоявшего сзади слугу дать ему свой; бедняк, желая и тут быть любезным, предложил заветный ножик своего хозяина. Гость принял его, поблагодарил; но прежде чем начать им резать, ножик, как редкость по отделке, стал переходить из рук в руки: один, полюбовавшись, передавал его другому и наконец он попал в руки хана, который, взявши его, задрожал. Он встал со своего места и волнующимся голосом спросил:

- Чей этот нож?

Все указали на бедного человека.

- Вот когда я нашел виноватого! - крикнул хан и приказал арестовать несчастного.

- С этим ножом у меня пропала громадная сумма денег и я строго накажу виновного, - заключил хан.

В то время, когда бедный был арестован, явился настоящий владелец ножа и стал просить хана отдать арестованного на его поруки, как гостя, который у него остановился. Хан согласился, но с условием, чтобы ручающийся дал клятву не советовать виновнику ничего, могущего его оправдать, и следить за ним. Клятва дана - и арестованный и хозяин его поспешили возвратиться домой.

Когда они пришли, хозяин показал гостю все свое нерасположение: он дурно накормил его, приказал постлать ему постель самую жесткую и не говорил с ним ни слова. Настало время вечера: гость лег на указанном ему месте - у порога, а хозяин, взяв балалайку, сел у камина, играя и вместе с тем придумывая, как бы не нарушая данной клятвы, помочь гостю. Он думал долго и наконец остановился на кошке, которая подошла к огню. Гость еще не спал и видел, как хозяин, схвативши кошку за шею, начал трепать ее, говоря:

- Послушай, кошка, ты - слабое животное; ведь только один взмах - и я убью тебя, подлая ты этакая! Ведь ты, глупая кошка, не умеешь вести себя; а если б ты была умная, то вот что должна бы сделать и не позже как завтра же поутру: встать раньше, оседлать лучшего моего коня, надеть лучший мой наряд, взять лучшее оружие и поехать к трусу хану во двор, джигитуя там. Хан тебя увидит и спросит, что ты за человек? Ты Скажи ему: "Я князь и искал убийцу двух моих братьев, в груди одного из них я нашел воткнутым ножик, который ты вчера признал своим. Я приехал затем, чтоб отомстить тебе". Хан, по трусости своей, попросит у тебя мировой - ты уступи ему; он предложит тебе много денег - ты возьми и возвращайся ко мне. Пошла прочь, гадкая кошка, а завтра - смотри у меня, иначе я убью тебя.

Все это гость слушал, не проронив ни слова. Хозяин улегся спать, но не спалось гостю: чуть свет он сделал все, что говорилось кошке, сообразив, что это относилось к нему, и поехал к хану. У хана бедный человек исполнил все, что следовало сделать кошке, и возвратился к хозяину уже богатым: хан дал ему несколько сот тысяч денег, ради того, чтобы он не искал случая мстить ему за смерть двух своих братьев, убитых, будто бы, ханским ножом.

Из числа полученных денег гость дал часть своему хозяину и собирался в обратный путь на родину; но тем не менее был невесел при мысли о том, что так или иначе он все-таки должен будет отдать свою жену мулле, так как мулла богат и денег не захочет. Как же выйти из такого постыдного положения? Богач попросил совета у кунака своего. Кунак предложил ему следующее:

- Когда придешь домой, построй двухэтажный дом; в нижнем этаже ты расположи частями все твое богатство, а в верхнем помести жену, так чтобы к ней вела только одна лестница. Лестницу ты устрой таким образом: когда мулла, обойдя нижний этаж и ни к чему не прикоснувшись, захочет пойти на верхний, к жене твоей, то чтобы лестница, при том как всходящий по ней станет на третью ступень - опрокинулась. Если это случится с муллою, он не захочет упасть и схватится за нее. Вот тебе случай вместо жены отдать мулле одну только лестницу, так как прежде всего он прикоснется руками к ней. Таким образом, условие с ним не будет тобою нарушено.

Теперь уже богатый человек приехал домой веселым и застал свою жену так же верною и преданною ему: она не могла сделаться женою муллы на том основании, что муж, оставляя ее, не дал развода.

Дом выстроен и к мулле было послано приглашение прийти и выбрать то, что ему нравится. Мулла не заставил долго ждать себя: он пришел, обошел весь нижний этаж, видя кучи серебра и золота, но не прикоснулся ни к чему. Для того, чтобы не прикоснуться к чему-нибудь случайно, он заложил свои руки за спину и так отправился на верхний этаж, увидев сидящею на балконе ту, которою хотел владеть. Он стал на третью ступень и упал, но, схватившись за лестницу, удержался. Муж воспользовался этим случаем, и несмотря на отказ муллы, послал ему ту самую лестницу, а сам с этих пор зажил с женою богато и весело.



I*

У одного умного и богатого человека был сын, который ничего не делал, а только веселился с товарищами, поил и кормил их и ездил с ними по гостям.

Отец часто говорил ему, что он делает очень дурно, даже бранил его; но ничего не помогало. Так что отец однажды, в огорчении, сильно заболел и, призвав сына, сказал ему:

- Сын мой! Я чувствую, что скоро умру. После моей смерти, я знаю, что ты все имение мое, с дурными своими товарищами, прокутишь, и когда тебе нечего будет пить и есть, то и они тебя оставят, почет твой кончится и ты только тогда раскаешься в своей жизни и так будешь сильно скучать, что тебе захочется лучше умереть, чем жить. Поэтому я приготовил тебе в верхней комнате веревку, чтоб ты мог на ней повеситься. Привяжи ты ее тогда себе за шею и повисни - вот тебе мой последний совет.

После этих слов отец действительно вскоре умер. Сын, как говорил отец, имение с товарищами своими прокутил, и когда нечего было пить и есть ему, то и товарищи его оставили, и тогда он сказал:

- Эхе-хе! Правду говорил мой отец; все что он говорил - правда вышел. Теперь мне не остается ничего больше делать, из того что он говорил, как только повеситься. Пойду же и умру хоть так, как он сказал.

С этими словами, в глубоком отчаянии, пошел он наверх, завязал себе за шею веревку, приготовленную ему там отцом, и повесился. Когда же он повис на веревке, то доска, к которой она была прикреплена, упала, а вместе с ней посыпались, как дождь, золотые деньги: их спрятал отец для своего сына, на то время, когда у него случится черный день. Сын взял эти деньги, оставил пьянство и гульбу и начал жить, как его отец, занимаясь делом, которое приносит пользу и спокойствие, и так же, как его отец, сделался после хорошим хозяином.



II

Однажды мальчик взял мешок и пошел в лес за грушами. Увидев на одном дереве очень много груш, он положил мешок на землю, а сам влез на дерево и начал трясти его ветки, чтобы груши падали вниз. В это время близко проходил медведь, заметив мальчика, он подошел к дереву и сказал:

- Эй, мальчик, влезь повыше на эту сухую ветку и потряси груш для меня.

Мальчик, испугавшись медведя, полез на ветку и стал ее трясти, но так как она была сухая, то скоро обломилась, и он упал в мешок. А медведь, завязав мешок веревочкой, пошел искать другой добычи.

Мальчик, услышав, что медведь ушел, начал стараться вылезть из мешка, долго ничего не мог сделать, наконец нашел маленькую дырочку, сделал ее больше и, просунув руку, развязал мешок, вылез из него и, взвалив его на плечи, побежал как можно скорее домой.



III

В то время, когда народ часто ездил в набеги и привозил хорошие добычи, жил один небогатый человек, который любил заниматься хозяйством и имел мельницу.

Однажды, когда товарищи его весело собирались в набег, ему очень захотелось поехать с ними. Для этого он продал мельницу, на вырученные деньги купил коня и отправился за добычей. В первом же деле он получил сильную рану в голову. Товарищи его, желая узнать, не задела ли пуля мозг, начали трогать рану.

- Что вы делаете? - спросил он их.

- Беспокоимся, не поврежден ли мозг, хотим осмотреть, - отвечали они.

- Не беспокойтесь! - сказал он им. Мозг не поврежден. Потому что его нет в моей голове: если б он был у меня, то я не продал бы мельницы, чтоб купить коня и приехать сюда с вами.



Пословицы

У неимеющего сына - дочь пошла на войну.

Плачущий от души - не слезами, а кровью плачет.

Горячий (нетерпеливый) человек только и хорош при переправе вброд.

Без зубов волк не будет.

У рассудительного сына мать не будет плакать.

Лошадь, которую хозяин хвалил, вперед не пришла.

Оставшаяся на ночь каша - говорить учится.*

У кого есть две жены - тому собаки не нужны.






ИЗ ЧЕЧЕНСКИХ СКАЗАНИЙ

ОРХУСТОЙЦЫ И БОТОКО-ШИРТГА*

Соска-Солса с прочими орхустойцами решился переселиться с гор на плоскость. Но так как орхустойцы не могли обойтись без Ботоко-Ширтги, то пригласили и его переселиться вместе с ними. Ботоко-Ширтга переселился и для своей единственной лошади получил позволение орхустойцев пасти ее только около дороги. Однако Маштачок его через три месяца до того разжирел, что нельзя было нащупать где у него спинной хребет. Лощади же орхустойцев, несмотря на то, что они паслись на приволье, были худые. Стали орхустойцы завидовать Ботоко-Ширтге. Их зависить дошла до того, что в один день назло Ботоко-Ширтге они решились обрезать губы его лошади.

Ходивший часто в поле, чтобы поглядеть за лошадью сын Ботоко-Ширтги узнал, что орхустойцы обрезали ей губы и срочно сообщил об этом отцу. Тогда Ботоко-Ширтга, не долго думая, отправился в поле, где паслись лошади орхустойцев, и обрезал им всем хвосты. Когда же к вечеру он возвратился домой, то как ни в чем не бывало сел в пегате*, т.е. там, где собираются аульные зеваки, и стал смотреть на возвращающийся с поля табун.

- Смотри-ка, Ботоко-Ширтга, - заявили орхустойцы Ботоко-Ширтге, - вон впереди всех идет твоя лошадь и над чем-то смеется.

- Да, да, - ответил тогда им Ботоко-Ширтга, - но она смеется над идущими сзади нее вашими лошадьми, похожими на девиц с обрезанными косами.

Вот тогда орхустойцы и смекнули, что Ботоко-Ширтга не остался перед ними в долгу - сыграл с ними дурную шутку, рассерженные бросились они на него, но он в один миг исчез и скрылся под землею, отправился на тот свет.

Но так как орхустойцы не могли долго обходиться без Ботоко-Ширтги, они вновь вызвали его с того света, затаив до поры до времени на него в душе злобу.

И вот однажды орхустойцы и Ботоко-Ширтга с сыном отправились на поминки. Сын Ботоко-Ширтги стоял около котла, в котором варилось мясо, и Орхустойцы бросили мальчика в котел, заявив: Сын Ботоко-Ширтги не хотел ждать, пока сварится мясо и полез в котел!

Получилось так, что Ботоко-Ширтга видел, как бросили его сына в котел, и как он там сварился, но не показал вида, что заметил это, и молча поклялся в душе жестоко отомстить орхустойцам за этот жестокий поступок.

Прошло несколько времени. Ботоко-Ширтга однажды отправился на охоту в горы. Долго он ходил и нечаянно наткнулся на избу Горбожа*. Он вошел в избу и увидел рабыню огромного роста.

- Где твои сыновья? - спросил он у нее.

- Они отправились искать добычи и вот уже более месяца их нет дома, - отвечает рабыня.

- Послушай, Горбож, - говорит Ботоко-Ширтга, - я приведу к тебе тринадцать человек, сможешь ли ты справиться с ними?

- Даже если между ними будет Соска-Солса, то и тогда я с ними справлюсь! - ответила Горбож.

Ботоко Ширтга обрадовался, что нашел случай отомстить орхустойцам за сына. Возвращаясь с охоты, он зашел к Соска-Солсе и говорит ему:

- Я нашел в горах хорошую добычу, не хочешь ли завтра с прочими орхустойцами отправиться со мною на охоту?

- Я никогда не пропускал случая приобретать добычу, и завтра с орхустойцами, сам-двенадцать, отправимся в горы. На другой день Соска-Солса, в сопровождении двенадцати орхустойцев и Ботоко-Ширтги отправился в горы за добычей.

Ботоко-Ширтга привел их в избу, где жила Горбож. Лишь только они показались на пороге, Горбож вырвала из своей косы волос и связала им Соска-Солсу с орхустойцами.

- Неужели эта ведьма хочет меня обесславить перед целым светом? - вскричал тогда Соска-Солса и рванулся так сильно, что волос, который связывал его, врезался ему до самых костей.

Между тем рабыня преспокойно точила свой острый нож, а Ботоко-Ширтга с удовольствием смотрел на связанных ею его врагов. К вечеру возвратились с охоты сыновья Горбожа и говорят:

- Ну, матушка, искали, искали мы, хоть бы на одни сутки нашли что-нибудь, и возвратились с пустыми руками.

- Эх, дети! Вы пространствовали столько времени и пришли домой с пустыми руками, а ко мне вот сами пришли незваные гости. Прошу вас поточить свои ножи, нам хватит этой добычи на целый месяц. - С этими словами Горбож вышла на двор и стала советоваться с сыновьями, как зарезать гостей - поодиночке или сразу всех вместе. Видя, что дело разыгрывается не на шутку, Соска-Солса стал умолять Ботоко-Ширтгу, чтобы он спас их или же дал им совет как спастись, как это он всегда делал в опасную для орхустойцев минуту и чтобы он забыл нанесенную ему обиду. Ботоко-Ширтга не мог устоять против мольбы Соска-Солсы и как всегда прощал орхустойцам наносимые ему оскорбления, так простил им и за смерть своего сына. Он твердо решился спасти их от неминуемой гибели.

Вот является Горбож с сыновьями и хочет зарезать всех орхустойцев, а Ботоко-Ширтга обращается к ней и говорит:

- Послушай, Горбож, я знаю, что ты сильна и никогда не выпускаешь от себя гостей живыми, однако прежде чем зажарить вот этих гостей, отгадай загадку, которая была причиною моей с ними ссоры. Загадка эта следующая: "На одной горе лежал бык, величина которого была такова, что он, лежа на горе, щипал траву на плоскости и пил воду из реки, протекавшей у подошвы горы. Однажды этого быка схватил орел и унес. Получилось так, что он с этою добычею сел на рога козла, под бородою которого сидел пастух. Когда сидя на рогах козла, этот орел пожирал свою добычу, то от съеденной части он уронил кость, которая попала в глаз пастуху, сидевшему под бородою козла.

- Посмотри мой глаз, - сказал пастух жене, когда он возвратился к себе домой. - Чем это я засорил его нынче?

Жена посмотрела в его глаз и вынула оттуда целую лопатку быка.

- Да вот эта лопатка находилась в твоем глазу, - сказала она и бросила ее на землю.

На этой лопатке вскоре устроился аул с девятью тысячами жителей. Но вот беда - этот аул часто подвергался тряске, как бы от землетрясений, и жители думали, что подземный бог прогневался на них, и для умилостивления бога стали приносить ему различные жертвы.

Однако вскоре они стали замечать, что аул их подвергается тряске только тогда, когда к нему подходит лисица, которая грызет жилу, оставшуюся на лопатке быка. И вот жители убили эту лисицу и содрали с нее шкуру, однако только с одного бока, потому что не могли повернуть лисицу на другой бок. При разделе шкуры каждому из жителей аула достался такой кусок, что из него каждый мог сделать себе шубу.

В то время, когда жители старались перевернуть лисицу на другой бок, в том ауле одна женщина разрешилась от бремени сыном. Спустя три дня после родов эта женщина отправилась с кувшином по воду на речку, возле которой лежала убитая жителями лисица. Подошедши к лисице, она корцом с длинною ручкою перевернула ее на другую сторону, содрала остальную половину шкуры и сделала из нее своему сыну шубу, но из-за недостачи шкуры шуба мальчика вышла без рукавов.

- А теперь, Горбож, отгадай ты или же пусть твои сыновья отгадают, кто все же был больше по величине и силе: бык, который был такой громадный, что лежа на горе щипал траву на равнине и на лопатке которого разместился целый аул, состоявший из девяти тысяч жителей; орел ли, который унес этого громадного быка; козел ли, на рогах которого орел пожирал свою добычу; лисица ли, пастух ли, которому лопатка быка показалась пылинкой, подвергавшая аул тряске и из половины шкуры которой каждому жителю аула досталось по шубе; женщина ли, перевернувшая корцом лисицу на другой бок; мальчик ли, которому недостало половины лисиной шкуры на шубу? - заявил Ботоко-Ширтга.

Рабыня и ее сыновья стали разгадывать предложенную Ботоко-Ширтгой загадку. Один говорил, что больше всех был бык, другой говорил, что больше всех был орел, который унес этого быка, третий настаивал на том, что больше всех по величине и силе был козел. И вот между матерью и сыновьями разгорелся настолько горячий спор, что в конце концов они схватились за ножи и перерезали друг друга. Тогда Ботоко-Ширтга развязал орхустойцев и отправился с ними домой.

С этого времени Ботоко-Ширтга и орхустойцы стали жить между собою дружно.


17 декабря 1870 года.
Аул Озик


ОТ АВТОРА

Записывая эту сказку, я имел в виду пополнить характеристику орхустойцев, о которых я говорил в заметке своей, опубликованной в "Сборнике сведений о кавказских горцах" (выпуск IV) как о героях, игравших главную роль почти во всех чеченских сказаниях. Но эта сказка интересна еще и тем, что она служит для ингушей материалом для умственного упражнения. Ингуш зимой обыкновенно ничего не делает, ничем не занят и волею-неволею в длинные зимние ночи или предается молитве, или же любит слушать баснословные рассказы о жизни своих предков. Оттого, кажется, каждый горец имеет о происхождении своей фамилии историю, изукрашенную чудными красками. Часто же, может быть, от скуки или же чтобы убить как-нибудь время, горцы предлагают друг другу замысловатые загадки. В этом случае более других между ингушами популярна вышеприведенная сказка. Многие из них, подобно Горбож с сыновьями, расходятся при ее решении (если можно назвать эту загадку задачею), спорят и нередко спор этот доводит до ссоры*.

(Просим читателя сравнить эту сказку-загадку с осетинским анекдотом, озаглавленным: "Бычья лопатка" ( см. "Сборник свед. о кавк. горцах", "Осетинские народные сказания", стр. 14-15. Ред)).


ШЕСТЬДЕСЯТ ОРХУСТОЙЦЕВ И ЦАЗИК*

Это было давно, когда жили в одном ауле шестьдесят орхустойцев. Все они происходили от шестидесяти матерей. Каждый из них имел по одному быку. В соседстве с орхустойцами жил один человек по имени Цазик, имевший также одного быка. При наступлении весны орхустойцы отправились в поле для пахоты и без ведома его хозяина захватили с собою быка Цазика. Когда же они возвратились с поля, то вместо того, чтобы поблагодарить Цазика, они стали его бить, упрекая его в том, почему, мол, он не явился к ним в поле на помощь.

- Можете сколько угодно бить меня, - говорит Цазик орхустойцам, - только ради бога не бейте моего быка!

- Ах, вон оно что! Для него, оказывается, тяжелее перенести побои на быке, чем на себе. Давайте же тогда назло ему убьем его быка! - заявили орхустойцы и убили его быка.

Цазик же, собрав кости своего быка в мешок, отправился в тот аул, где люди гребли золото лопатами. Приходит он туда с мешком и подходит к одному дому. Так как был вечер, то хозяин пригласил его зайти к нему в дом, оставив свою ношу в передней.

- Нет, нет, - ответил Цазик, - благодарю тебя. Я не могу оставить свой мешок с золотом в передней твоего дома, потому что судьба постоянно преследует меня и я боюсь потерять его!

- Если же он пропадет, то я дам тебе столько же золота, сколько его у тебя в этом мешке, - заявил хозяин.

Тогда Цазик оставил свою ношу в передней и вошел в комнату.

На другой день, рано утром, Цазик вышел в прихожую, посмотрел в свой мешок и воскликнул:

- Какой же я несчастный человек! Как я глуп! Зачем же я оставил в передней свой мешок, зная, что судьба постоянно преследует меня? - С такими словами вбежал он в комнату.

- Что случилось с твоим мешком? - спросил его хозяин.

- Кто-то похитил золото, находившееся в моем мешке и, как на смех, положил в мой мешок какие-то кости, - заявил Цазик.

После этого хозяин высыпал ему в мешок золото и отпустил его домой.

Услыхав, что Цазик вернулся домой с огромным богатством, орхустойцы пришли к нему, чтобы выяснить, как это он приобрел столько золота.

- Был я, - говорит Цазик, - в таком ауле, где кости, в особенности бычьи, ценятся дороже золота, и там променял я кости быка своего, убитого вами, на чистое золото.

- А что, дадут ли нам золото, если мы отвезем туда кости своих быков? - спрашивают орхустойцы.

- Отчего не дадут? Конечно же, дадут! - ответил Цазик.

И вот орхустойцы порезали всех своих быков и отвезли их кости в тот аул.

Стали они ходить по аулу с костями и кричать:

- Кто хочет променять золото на кости? Жители со смехом выгнали их из аула.

- А! Так Цазик вздумал подшутить над нами, - сказали орхустойцы со злобою. - Мы сотрем его с лица земли!

Как только возвратились они домой, тотчас же напали на Цазика и стали колотить его.

- Можете убить меня, - говорит Цазик. - Только мать мою не трогайте.

И вот назло ему орхустойцы тут же убили его мать.

Одевши мать-покойницу как невесту и положив ее себе на плечи, Цазик отправился в один аул. Подошедши к нему ночью, он остановился у реки, которая текла подле аула, и поставил мать свою на ноги, подперши ее двумя палками, а сам пошел во двор одной вдовы, которая имела трех дочерей. Вдова попросила его зайти в ее кунацкую

- Не могу, - ответил Цазик, - зайти к тебе в гости, потому что около реки оставил я свою невесту. Кроме того, я настолько несчастлив в жизни, что боюсь как бы кто-нибудь не украл ее

- Не беспокойся, я сейчас пошлю за нею своих дочерей, - сказала вдова.

- Нет, нет, не надо, - возразил Цазик, - потому что боюсь, как бы какое-нибудь несчастье не случилось с ней.

- Если с твоей невестой что-нибудь случится, то я отдам за тебя старшую свою дочь, - ответила вдова.

Цазик согласился и вдова тут же послала своих дочерей за его невестой.

И вот девушки действительно нашли около реки женщину, одетую как невеста. Но едва дотронулись до нее, как она свалилсь в реку и река понесла ее. Поэтому они вскоре возвратились домой и объявили своей матери о том, какое несчастье случилось с ними. Так как нечего было делать, то вдова отдала свою старшую дочь за Цазика.

И вот Цазик возвратился домой с новой удачей - с молодой невестой.

Услыхав об этом, орхустойцы пришли спрашивать у него, как он приобрел себе невесту.

- Я был в таком ауле, - ответил он им, - где за мертвых старух охотно наделяют невестами!

Орхустойцам, хотя и имевшим уже жен, показался очень заманчивым такой способ приобретения невест, и они спрашивают у Цазика:

- А что, и нам могут променять невест на тела наших старух?

- Могут, отчего же нет! - отвечает им Цазик.

И вот орхустойцы убили своих матерей и понесли их тела в тот аул, который указал им Цазик.

Пришедши туда, они стали кричать:

- Кто меняет невест на мертвые тела? Однако жители со смехом прогнали их.

- Да, - сказали тогда орхустойцы, - Цазик опять вздумал над нами подшутить! Давайте мы теперь сотрем его с лица земли.

Возвратившись домой они стали его колотить.

- Бейте меня, сколько хотите, - говорит им Цазик, - только не бросайте в реку, положивши на доску!

Поэтому они положили Цазика на доску и кинули в реку.

Долго ли, коротко ли плыл Цазик по реке, не знаем, но в один день стал он плыть мимо пастуха, стадо которого было расположено около берега. Пастух говорит:

- Спасти ли тебя?

- Спасай, - ответил ему Цазик, - если только тебе хочется отдать мне корову из своего стада!

- Вот еще что выдумал! Спасай тебя, да еще отдай тебе корову! Утопай, если тебе хочется, - ответил пастух.

Проплывает Цазик мимо табуна лошадей. Табунщик тоже предлагает ему свои услуги:

- Спасти ли тебя? - спросил он у Цазика.

- Спасай, - ответил ему Цазик, - если тебе хочется отдать мне лошадь из своего табуна!

- Вот еще! Спасай тебя, да еще отдай тебе лошадь! Погибай, если тебе хочется, - ответил тот.

Проплывает Цазик мимо стада овец.

- Вынуть тебя из реки? - спрашивает его пастух.

- Вынимай, если тебе хочется потом отдать мне барана из из своего стада.

- Отчего же нет? Можно и барана тебе отдать, ведь не губить же человека из-за одного барана, - ответил пастух и вынул Цазика из реки.

Когда же Цазик получил от него барана и стал прощаться с пастухом, тот стал упрашивать его остаться с ним на ночлег.

- Нет, нет, я не могу остаться! - сказал он. - Я так несчастлив, что боюсь, как бы ночью не случилось что-нибудь с моим бараном.

- Обещаю тебе, если только случится какое-нибудь несчастье с твоим бараном, то я отдам тебе еще шестьдесят овец, - сказал пастух.

Цазик согласился и остался ночевать. Однако в полночь, когда пастух заснул, он встал потихоньку и, поймав своего барана, зарезал его, а потом разрезав его кожу, он стал мазать его мясом по губам всех овец, затем же как ни в чем не бывало лег спать.

На утро он пожелал видеть своего барана и вместе с пастухом пошел посмотреть стадо. И вот они видят, что у всех овец губы в крови, а барана Цазика совсем нет. Тогда Цазик стал громко топтать на судьбу свою, жалуясь, что ему ни в чем нет удачи и что он потому именно и не хотел оставаться на ночь у пастуха, что предчувствовал несчастье. Пастух отдал ему шестьдесят овец и отпустил его.

Узнали орхустойцы, что Цазик возвратился домой с барантой, пошли к нему и начали спрашивать его, как он приобрел баранту.

- Да вот как, - ответил Цазик. - Когда вы бросили меня в реку и я доплыл до моря, тогда Мать воды позвала меня на дно морское и дала мне шестьдесят овец в благодарность за то, что я посетил ее!

- А что, если мы посетим Мать воды, то она и нам даст? - спросили орхустойцы.

- Отчего же не даст, только доплывите до моря каждый отдельно, а когда старший прибудет туда, то должен броситься с доски своей прямо в море, и если он попадет на дно морское, значит - Мать воды призывает его к себе, тогда и остальные тоже ныряйте в воду.

Орхустойцы сели на плоты каждый отдельно, и поплыли по реке к морю. Когда они доплыли до моря, то старший из них бросился в море и стал биться руками, как всякий утопающий. Орхустойцы же, думая, что их старший брат и их зовет за собой, также бросились в воду. Таким образом все они и потонули.

Между тем, орхустойские жены ждали возвращения своих мужей. Видя, наконец, что их ожидания напрасны, они кинулись к Цазику, как виновнику их несчастья. Цазик стал убегать от них, а они за ним. На дороге Цазику встретился путник, который вез на лошади товар.

- Ты куда бежишь быстро? - спросил его путник.

- Хочешь - верь, хочешь - нет, - заявил Цазик, - но в меня сразу же влюбились не много, не мало, а шестьдесят женщин и каждая из них хочет, чтобы я женился на ней, но я ни на одной из них не желаю жениться. Так вот, они и гонятся за мной, -ответил Цазик.

- Давай тогда я заменю тебя! - предложил ему путник.

- С большой радостью, если ты хочешь этого, - ответил Цазик. Путник передал ему свою лошадь с товарами и поменялся с ним одеждою.

И вот, когда догонявшие его жены орхустойцев встретились с Цазиком, то они естественно приняли его за торговца и пропустили мимо себя. Догнавши же торговца, сочтя его за Цазика, они убили его. Потом они разбрелись в разные стороны. Цазик же живой и невредимый возвратился домой и стал жить с этого времени без всяких тревог.


17 января 1871 года,
Аул Верхний Назрань.






ИНГУШСКИЕ ПРАЗДНИКИ*

На пути от Джерайхского до Аргунского ущелья нередко приходится встречать остатки развалившихся церквей и часовен, ясно свидетельствующих, что в этой местности некогда существовало христианство. Но из уст народа, из народных сказаний туземцев, не услышите об этих памятниках ничего определенного. Ингуш не вдается в глубь своего верования. Он знает только то, что отец и дед его поклонялись такому-то святому, и убежден, что если он отступит от примера предков, то будет преследуем святыми. А потому для исследования остаются одни только, так сказать, мертвые факты: обряды, праздники, развалившиеся церкви греческой архитектуры и священные книги, написанные на греческом языке.

Можно положительно сказать, что христианство существовало у ингушей не как догматическое учение, а только как новый обряд. Оно действовало, как видно, только на воображение народа, внешностью богослужения, не касаясь нравственной стороны его жизни. Поэтому-то христианская вера не могла укорениться в среде ингуша, да и те обряды, которые они приняли от христиан, стали постепенно забываться. Они мало-помалу видоизменялись под влиянием прежних обрядов, прежних суеверий и предрассудков, и таким образом составилась у ингушей смесь религиозных верований, проявляющаяся прежде всего в многобожии и в установлении множества постов и праздников в честь разных богов и святых.

Из сохранившихся христианских понятий у ингушей замечается, между прочим, понятие о Боге в трех лицах. Но это понятие является у них без всякого видимого сознания, и хотя ингуш клянется тремя великими лицам, но не может себе объяснить, что это за великие лица, которые он произносит на каждом шагу. Но всего яснее христианские понятия и обряды выказываются в обрядах, исполняемых ингушами в некоторые праздники, устраиваемые в честь богов и различных святых. Время этих праздников соответствует по большей части времени какого-либо важного христианского праздника, причем вообще для определения времени ингушских праздников служит православный великий пост, то есть, если Святая раньше, то и все праздники у ингушей будут раньше, чем в предшествовавшем году.

В горах, где живут ингуши, каждый аул имеет своего патрона, носящего большею частью имя своего аула. В честь этого святого - Ерда (по-чеченски), или как называют его ингуши "ццу" - празднуется ежегодно один день. Так как все подобные праздники носят один и тот же характер, то нет надобности описывать каждый праздник отдельно. Достаточно будет представить характеристику увеселений вообще, устраеваемых аулами в честь своих святых покровителей.

В некоторых аулах, невдалеке от жилых строений, устраивается нечто вроде часовни - эльгуц, похожий на катакомбу из тесаного камня. Разница между эльгуцом и катакомбою состоит в том, что первый имеет двери, обращенные - одни к востоку, а другие к северу, катакомба же не имеет дверей, а есть в ней отверстие, вроде окна, через которое вносят покойников. Я упомянул о различии между эльгуцом и катакомбою в тех видах, что в случае если вам придется проезжать ингушские аулы, то чтобы вы могли отличить первый от последнего, так как эльгуц и катакомба встречаются на в дальнем друг от друга расстоянии, и чтобы, принявши катакомбу за эльгуц, вы не оскорбили горца, уверенного, что его святое место известно всякому и что никто не должен в нем ошибаться. Внутри эльгуца можно видеть только одни рога баранов и быков, принесенных в жертву святому, и белые значки, которые носят у ингушей особое название - ныч. Иногда в эльгуце находятся также оленьи и турьи рога, принесенные охотниками в знак благодарности святому за успех свой в охоте. Встречается, что в некоторых аулах вовсе нет эльгуца, а построен только небольшой каменный столб с нишею, в которую ставят восковые свечи. Есть наконец аулы, не имеющие ни того, ни другого.

Перед наступлением аульного праздника, жители принимают праздничный вид. Все спешат резать баранов или барашков в жертву своему патрону и приготовляют тегум (богоугодные кушанья). В день праздника, к полудню, каждое семейство приносит к эльгуцу, а если его нет, то в избранное место, на круглом деревянном блюде, мясо и четыре лепешки, из которых одна должна быть непременно треугольная. Когда все жители принесут тегум, т.е. богоугодные кушанья, то из среды всех пришедших выбирается четыре молодых человека, из которых один собирает в кучу все, что принесено и потом раскладывает это по порциям на блюда, а остальные три человека зажигают свечи в часовне и затем размещают прихожим. При этом соблюдается следующий порядок: разделяются на кружки так, чтобы в каждом кружке было непременно пять человек и старики сидели бы впереди всех. Разместивши таким образом всех, избранные на услужение святому молодые люди разносят блюда, и самые лучшие из них достаются на долю стариков. Когда расставят эти блюда по всем кружкам, то один из стариков, занимающий первое место, предварительно скинув шапку, берет с блюда в одну руку голову барашка и лепешку, а в другую - стакан водки или пива и громко произносит импровизированную им самим же молитву. Молитва эта состоит в прошении у святого, чтобы он дал им возможность торжествовать ежегодно день его празднества. Вообще молитва старика состоит в мольбах у патрона, чтобы он даровал, в случае засухи, дождь и избавил бы от повальных болезней и других бедствий. По окончании молитвы, старик подзывает кого-нибудь из молодых людей и дает ему попробовать голову барана, лепешку, а если есть, то и водку. Молодой человек, подойдя к молящемуся старику, без шапки, откусывает по кусочку от головы барана и лепешки и потом отходит на свое место. Затем начинается общий пир, в котором принимают участие одни лишь мужчины и дети. Женщины же лишены этого удовольствия. Общее увеселение продолжается около четырех часов, после чего расходятся по домам, поблагодарив святого,

Тем и кончается аульный праздник, устроенный в честь аульного патрона, к которому прибегает каждый житель аула в случае какого-нибудь несчастья, с полной верой, что все зависит от этого патрона, почему и следует строго исполнять перед ним свои обязанности, заключающиеся в аккуратном жертвоприношении.

Несколько другой характер носит праздник, в котором принимают участие несколько аулов, а иногда и целое общество. В подобных праздниках ясно проглядывают христианские обряды. При жертвенниках общественных патронов или святых состоят жрецы. Жрец выбирается обществом пожизненно, а иногда и наследственно. От жреца не требуется особенных достоинств, лишь бы он мог толковать свои сны, как выражение непосредственной воли богов, и умел бы гадать. Ингуши чрезвычайно мнительны в своей обыденной жизни: каждое несчастье и всякую болезнь, в особенности внезапную, они приписывают непосредственному влиянию своих святых и богов. Поэтому, в случае болезни и вообще несчастья, он прибегает к жрецу, как посреднику между людьми, святыми и богами, с целью узнать, не сделал ли он против святых какого-нибудь согрешения. Жрец бросает жребий - гадает. Гадание это известно под названием кач-тох, т.е. бросание жребия святыми, и заключаеся в следующем: жрец берет палочку, разрезает ее на три или четыре части и каждую часть помечает особым знаком, говоря, что часть с таким-то знаком пусть будет жребий святого Мяцели, или правильнее - Мятцели, а с таким знаком - Херха-Ерда. Вообще каждый отрезок палочки носит имя какого-нибудь святого. Сделав это, жрец берет деревянную ложку и кладет в нее помеченные отрезки. Затем качает ложку, и если три раза выпадает из нее жребий или метка Мятцели, то значит ингуш заболел по воле Мятцели, или больной согрешил т.е. как у ингушей говорят - гам* против Мятцели. Согрешивший дает обет, что он в день следующего праздника Мятцели принесет ему, кроме обыкновенного жертвоприношения, лишнего барана или барашка. После этого обета жрец вторично бросает жребий, и если опять из ложки выпадает метка Мятцели, то жрец объясняет, что святой недоволен обещанным и требует, чтобы согрешивший увеличил свое жертвоприношение, "а иначе, - говорит жрец, - Ерда не смилостивится над тобой за твои грехи".

Что же жрец и вообще каждый ингуш считает грехом против святых? По понятию ингушей, величайшим согрешением считается, если в праздник кто-либо вздумает работать, даст что-либо из дома, а в особенности, если сосед попросит огня в день известного праздника, и дадут ему огонь. Не знаю, почему ингуши считают согрешением давать из дома другому что-нибудь в день праздника, но они свято соблюдают это правило, в особенности когда держат какой-нибудь день. Ингуши олицетворяют дни, считают их какими то духовно-живыми явлениями, смотрящими за человеческими ежедневными поступками. Всякое несчастье, как-то: болезнь, неудачу в предприятии, ингуш приписывает непосредственному влиянию какого-нибудь святого или, вернее, какому-нибудь дню, и чувствующий в себе согрешение против какого-нибудь дня обращается тоже к жрецу или старику, умеющему гадать, или к женщине, знахарке, гадающей посредством измерения платка локтем или обматывания около ложки ваты. И гадальщики объясняют нуждающемуся, что у него гам, т.е. согрешение против такого-то святого, или против такого-то дня, - положим против среды. Провинившийся дает обет, что в этот день не будет работать и давать что-нибудь из дома. Такие суеверия ингушей сильно влияют на их экономический быт. Часто, во время полевых работ, вы увидите несколько ингушей, стоящих недалеко от аула кучкой. Спросите их, почему они не работают и они ответят вам, что празднуют или, как они выражаются, держат этот день. Но они празднуют таким образом еще три дня в неделю: первый, воскресенье, как божественный день, второй - понедельник, как день ветров (ингуши глубоко уверены, что если в этот день кто-нибудь решится косить сено, то ветер разнесет по полю все скошенное) и наконец пятницу, как день праздника всех мусульман. Дни эти ингуши держат только во время покоса и жатвы, а в остальное время каждое семейство соблюдает только свой какой-нибудь день. Понятно, далеко ли уйдет хозяйственное развитие ингушей при таких суевериях. Я сказал, что жрец, бросая жребий, узнает согрешение, сделанное против какого-нибудь святого или дня. Но кроме жрецов гадают еще старики и женщины, как бы из любви к искусству. Узнавать гнев и неудовольствие богов и святых посредством измерения платка локтем и обматывания около ложки ваты исключительно принадлежит женщинам. Первое гаданье состоит в том, что гадальщица берет белое покрывало, в одном конце его завязывает уголек, и потом от этого угля начинает мерить локтем покрывало, обозначая границы каждого локтя иголкой или булавкой. Но прежде чем гадальщица приступит к делу, она старается расспросить у домашних и знакомых страдающего, не святотатствовал ли больной, не обещался ли он когда-нибудь принести жертву святому, не отлучался ли он во время праздника аульного святого из аула и тому подобное. Конечно, найдется много поводов оказаться ингушу виноватым перед своими святыми, которых у него так много. Когда гадальщица разузнает все, что ей нужно, она приступает к гаданию и старается свалить всю вину на грех перед тем святым, который, по убеждению родственников больного, обижен больше всех. Например, больной обещался когда-то зарезать лишнего барана святому Мятцели, если совершит благополучно известное предприятие, но не исполнил. Мятцели строг, он не простит подобного обмана, в этом убежден каждый ингуш. Гадальщица, приступая к решению вопроса, начинает перебирать всех непричастных к делу святых, приговаривая при измерении покрывала следующее: если причиною болезни такого-то такой-то святой, то пусть покрывало увеличится или уменьшится. Когда же очередь доходит до Мятцели, то гадальщица натягивает покрывало или же весьма ловко перехватывает за границы, обозначенные иголкой, и кричит: "Видите, видите, как озлоблен Мятцели! Покрывало увеличилось (или уменьшилось) на целый локоть"... Конечно, никто из окружающих не замечает неправильности измерения, потому что, во-первых, все смотрят на гадальщицу с полным доверием, а во-вторых, все заняты молитвой о снисхождении к больному и к его семейству. По окончании гадания, знахарка назначает прогневанному святому двойную жертву, уверяя, что больной поправится, потому что святой согласился снизойти к его ошибкам и простить их, открывшись, что он явился причиною болезни.

Гаданье посредством обворачивания ватой ложки тоже довольно оригинально: обворачивается ложка ватою, потом гадальщица кладет ее в чашку, наполненную водой. Если ложка перевернется в воде, то гадальщица объявляет своему пациенту, что у него гам.

Я распространился об этих способах гадания собственно потому, что они, по понятиям ингуша, служат разъяснением всякого явления природы и избавляют от могущих быть несчастий. Вот почему к ним так часто прибегают ингуши.

Заболеет - ли член семейства или захворает скотина, ингуш сейчас же отправляется к гадальщику и, получивши какой бы то ни было ответ, вполне успокаивается.

Описывать каждый из ингушских праздников, как сказано выше, я нахожу излишним, ибо все они, за редкими исключениями, схожи между собой. Поэтому, я остановлюсь на описании трех главных празднеств в Ингушском обществе, именно: Мятцели, Амгама-Ерда и Тамаж-Ерда.

Народное предание гласит, что эти три святые были родные братья. Самый старший из них, Мятцели, представляемый в народном вображении почетным старцем, с длинной седой бородой, выбрал для своего местопребывания столовую гору, известную у кистинцев под именем Мята, а остальные два младшие брата стали жить на горе Арцхой, занимающей среднюю часть Черных гор. Но вскоре два эти брата разделились. Тамаж-Ерда поселился на противоположной горе, носящей название Красных гор. Вот что говорит предание о переселении его на новое место:

Однажды житель аула Хули, некто Борц, при подошве Красных гор пас стадо. При закате солнца неожиданно подходит к нему длиннорогий козел и повелительно говорит:

- Иди за мной.

Борц, видя перед собой говорящего человеческим языком козла, остолбенел, но, опомнившись, сказал козлу:

- Как я могу следовать за тобою, когда я не могу поручить никому свое стадо, ведь оно разбежиться...

- Не бойся этого, стадо до твоего возвращения будет цело и невредимо, - сказал ему козел.

Борц повиновался. Они стали подниматься на вершину Красной горы и когда дошли до половины горы, козел обращается к Борцу и говорит ему:

- Здесь, на этом месте, вы, хулухойцы, когда будете ходить ко мне на поклонение, должны ужинать и после ужина до утра соблюдать пост. - Не доходя до вершины горы, козел опять останавливается и говорит своему спутнику: - Здесь вы, возвращаясь из моей пещеры, должны остановиться и проговорить нараспев: "ар бац, бер бац" (т.е. не буду говорить, не буду делать). Дошедши до вершины горы, они направились к пещере. - Вот здесь будет мое местопребывание - говорит козел: - Сюда вы должны приходить поклоняться мне и оставаться здесь до восхода солнца, чтобы лучи его не застали вас в этой пещере, иначе вы все падете без памяти на землю.

Сделав наставление Борцу, козел превратился в эфир, проговорив при этом, что он не козел, а Тамаж-Ерда. Борц возвратился к своему стаду и нашел его в том виде, в каком оставил. О чуде этом Борц рассказал односельцам своим. С этого времени жители аула Хули и других стали ходить на вершину Красных гор для поклонения святому Тамаж-Ерда, соблюдая в точности все приказания святого относительно исполнения обрядов поклонения ему.

Раньше всех из названных праздников празднуется Мятцели. Этот праздник бывает в конце июня или в начале июля, всегда в воскресный день. Те семейства, которые намерены отправиться на Столовую гору для поклонения Мятцели, приготовляются к торжеству заблаговременно, так что у них все уже готово к кануну праздника. Приготовленное для жертвоприношения называется джару или тегум и состоит из круглых и треугольных лепешек, нескольких чашек дятах, т.е. каши, приготовленой на одном масле, двух десятков мойчаж, сделанных из теста, похожих на галушки, пива и араки. Одни семейства отправляются в субботу на ночь на Столовую гору, а другие - утром в воскресенье.

При выходе из дома, все женщины, в том числе и девушки, идущие тоже на поклонение Мятцели, начинают петь гелой, а остальные как бы вторят ей. При напеве гелой, запевала также произносит молитву, импровизированную ею самой. Отойдя несколько саженей от аула, они перестают петь, а девушки, отделившись от женщин, присоединяются к молодежи, которая подгоняет как ишаков, навьюченных провизиею, назначенной для Мятцели, так и баранов. В числе этих последних должен быть непременно и очкар, или трехлетний бычок, на рога которого намотан кусок белой материи.

Все семейства, отправляющиеся на ночь на Столовую гору, собираются утром к часовне, устроенной святому Баин-Сели, недалеко от аула Баин, расположенного при подошве горы. Здесь закалывают баранов в жертву те семейства, у которых случилось в продолжении года счастье, т.е. было рождение мальчика, выздоровление безнадежно больного и т.п. После молитвы и закуски, жрец (костюмировка его состоит в следующем: белый бешмет, сверх него черная бурка, на голове белая шапка) входит в часовню Баин-Сели и выносит оттуда шест, на конце которого привешены несколько колокольчиков и кусок белой материи. В этом шесте ингуши видят всю святыню, олицетворение Мятцели, и самый шест этот носит имя Мятцели. В прежнее время шест этот решал важные вопросы в общественных делах. Так, например, если два аула спорили между собой о меже, то одной из сторон предоставлялось, в доказательство справедливости ее заявлений, обнести шест Мятцели по той линии, за которую они спорили. Шест этот, во время засухи, носят по аулам, и народ твердо убежден, что непременно после этого будет дождь.

При шествии из часовни Баин-Сели, жрец кладет себе шест на плечо и поднимается на Столовую гору впереди всех, со звоном колокольчиков. За ним двигается народ. Если в это время жрец уронит один из колокольчиков и его найдет кто-нибудь, то жрец платит обществу три барана, если же совсем потеряет, то платит трехлетнего быка. Не доходя до вершины горы Мяты, жрец останавливается в одной из пещер и ставит шест так, чтобы никто не мог его уронить. Народ тоже останавливается в пещерах и целую ночь проводит в танцах. Чуть только рассвело, жрец берет свою святыню и направляется к вершине горы. Народ следует за ним.

На Столовой горе построены три часовни. Они расположены в следующем порядке: на восточной стороне эльгуц для Мятер-Дяла*, на южной - для Мятцели и на северной - для Сусол-Дяла. Все эти три часовни находятся между собой на полуверстном расстоянии. Прихожане останавливаются всегда около часовни Мятцели, но каждый аул отдельно, на известных местах.

Жрец, поставивши шест около часовни Мятцели, принимается за исполнение своей обязанности, которая состоит в произношении молитв перед приношением в жертву баранов, назначаемых для Мятцели. Те, которые поскорее желают принести жертвоприношение, ставят своих баранов около часовни Мятцели на южной стороне и обращают головы их к востоку. Затем приглашают жреца и дают ему в руки бокал пива или водки. Жрец, прежде всего, приглашает несколько человек, чтобы они обратились лицом к востоку, и потом троих из них ставит на восток, троих на западе и троих на юг. Сделав такое распоряжение, жрец, с обнаженной головой, начинает произносить молитву. В то же время три человека, которые стоят на востоке, начинают петь отчай. Как только они оканчивают это слово, другая партия, стоящая на юге, подхватывает то же самое; затем три человека, стоящие на западе, начинают петь тоже отчай. Затем, первые, т.е. стоящие на восток, опять начинают петь, и таким образом каждая партия поет отчай по очереди, пока жрец произносит молитву; по окончании ее он подает бокал кому-нибудь из присутствующих или сам выпивает.

Когда все уже принесли жертвы Мятцели, жрец объявляет жертвоприносителям, чтобы они внесли в часовню Мятцели свою джару. Каждый член семейства входит в храм с корзиной, наполненной провизией, и с восковой свечкой. Жрец принимает свечку от каждого; помолившись, он зажигает ее и ставит в нишу или в полупрорубленное окно; если она горит прямо, то значит Мятцели благоволит к семейству того, кто поставил ее, и горцы верят, что семейство это на целый год отстранено от всякого несчастья. По сожжении свечей, жертвоприносители выходят из храма с корзинками, оставляя третью часть джары жрецу.

Покончивши церемонию в храме Мятцели, жрец отправляется в эльгуц Мятер-Дяла. Сюда член каждого семейства приходит тоже с корзиною, наполненною джарою, и жрец, посвятив его провизию, берет себе из нее тоже третью часть. Во время освящения джары соблюдается строгая тишина. Только изредка слышится "вотчай, ва Дяла". По выходе из часовни, каждый ставит свою корзину около эльгуца, и когда жрец окончит церемонию, все принимаются закусывать. Закусив, все вместе направляются опять к часовне Мятцели, откуда навстречу им идут женщины, девушки и мальчики. Идущие от эльгуца Мятер-Дяла бросают встречающимся мойчаж (куски гусака). Каждый старается подхватить на лету что-нибудь, в особенности бездетные женщины, веря, что если им удастся поймать или поднять с земли мойчаж, то непременно забеременеют.

От часовни Мятер-Дяла жрец идет к эльгуцу Сусол-Дяла. Туда направляются одни женщины, тоже с корзинками, наполненными провизиею. Они идут с песнями, в которых слышится гелой. В часовню они входят босиком. В этой часовне свершаются такие же обряды, как в Мятцели и Мятер-Дяла, только разница в том, что женщины здесь не закусывают, а идут назад, неся с собою две трети того, что ими посвящено святому. Этим оканчиваются церемонии в праздник Мятцели. Солнце заходит за горы, становится вечер и все собираются домой. Святыню - шест - тоже уносит жрец обратно и становит его в часовне Баин-Сели.

Само собою, в праздник Мятцели, не все и притом весь день, проводят в исполнении обрядов. Обыкновенно, при церемониях присутствуют только одни пожилые люди, а молодежь проводит время в плясках и пении около храма Мятцели.

Через две недели после праздника Мятцели бывает праздник в честь святого Амгама-Ерда. На этом празднике соблюдаются такие же обряды, как на Мятцели. Совершенно другую черту имеет праздник Тамаж-Ерда, который празднуется через день после него. Такие же сборы предшествуют этому празднику, как и к Мятцели. Но провизия каждым несется на своей спине; когда доберутся до места, которое указал Тамаж-Ерда Борцу, то останавливаются, чтобы поужинать, но прежде всего зажигают свечи и ставят их на сложенных камнях*. Так как фамилия Борца считается главою праздника Тамаж-Ерда, то один из фамилии этой исполняет обязанности жреца. В празднике Тамаж-Ерда ингуши видят не только одно веселье, они убеждены, что святой этот, или, как называют его, высокий святой, явится к ним и объявит им судьбу целого народа и покарает тех, которые совершили преступления и т.д. Если следить за выражением лиц некоторых жертвоприносителей, даже в то время, когда они закусывают на месте, указанном Тамаж-Ерда, то можно заметить, что каждый них озабочен чем-то и чего-то ожидает. Когда все вдоволь наедятся, напляшутся, то старший из фамилии Борца, смотрящий за порядком, объявляет громогласно народу, чтобы каждый вел себя чинно, никто не уклонялся бы от обычая, заведенного их прапрадедом. Так как тропинка, по которой должны взбираться в гору, где находится пещера Тамаж-Ерда, чрезвычайно узка, блюстители порядка заставляют молельщиков идти так: впереди мужчина, за ним девушка, за нею мужчина, за мужчиной опять девушка и т.д., так что составляется длинная вереница. Пройдя около полуверсты, нужно подняться на гору по ступенькам. В пути от того места, где ужинают, до этих ступенек начинают с некоторыми делаться припадки. В то время, когда все идут один за другим, никто не должен разговаривать, и тут-то вдруг какая-нибудь женщина бросается в сторону с криком; ее подхватывают мужчины. Сначала с нею делаются страшные конвульсии, губы ее синеют, зубами она начинает скрежетать, руки сжимаются в кулак и все тело ее покрывается потом. Несколько минут она ничего не говорит; когда же окружающая ее толпа настойчиво допрашивает, что именно говорит ей Тамаж-Ерда, она начинает с воплем обращаться к высокому святому с мольбою, прося его пощадить и не бить ее. Для большей наглядности подобных сцен, я приведу здесь разговор, или лучше сказать, бред женщины, ставшей в припадке посредницей между святым Тамаж-Ерда и его поклонниками.

Разговор этот был записан мною в прошлом году, когда я был в горах, чтобы присутствовать на этом празднике. Вот он:

Женщину, лежащую в припадке, допытывает окружающая толпа, и она начинает кричать:

- Ой, ой, не бей меня, буду говорить!

Толпа. Что-ж он (Тамаж-Ерда) тебе говорит?

Женщина. Говорит, что народ отстал от отцовских обычаев, не верит в Бога, святых...(Рассказ прерывается криком.) Ой, ой, передам, передам!

Толпа. Еще что он тебе велит говорить?

Женщина. Говорит, что зачем (такая-то) женщина дала (такому-то) отведать араки, приготовленной для него, прежде чем посвятила мне... Не бей, не бей! Передам, передам!

Толпа. Что он тебе еще велит говорить?

Женщина. Говорит, отчего (такое-то) семейство не пришло к нему с жертвоприношением: разве оно забыло, что я (Тамаж-Ерда) несколько раз избавлял его от неминуемых несчастий, - погоди, оно будет меня знать, я сотру его с лица земли!

Когда довольно таким образом она побредит, один из членов фамилии Борца бросает жребий, предварительно взяв обет с провинившейся женщины, что она не позволит себе на будущий год осквернить кушанья и напитки, приготовленные в жертву Тамаж-Ерда, и назначает за проступок ее лишний котел араки; семейству же, которое в припадке упоминала женщина, объявляет гнев Тамаж-Ерда. Сама женщина, подвергшаяся припадку, обязана на будущий год принести в жертву лишнего барашка. После бросания жребия, ее оставляют одну, и она постепенно приходит в себя; потом она бывает целый день в печальном настроении.

Припадки эти бывают, мне кажется, вследствие серных паров, выходящих в том месте из гор, а некоторые личности просто притворствуют. Ингуши же твердо убеждены в том, что припадки эти происходят от прикосновения святого духа, они говорят, отчего человек, подвергшись подобному припадку, выздоравливает тотчас после бросания жребия, без всяких последствий. Хотя ему приходилось биться головою о камни. Что еще больше удивляет горца - это корзинка, которая не скатывается по наклонности горы, а стоит на одном месте, когда падает с плеч человека, с которым сделался припадок. "Если бы влияние святого духа, - говорят ингуши, - то она покатилась бы вниз, как скатываются все другие вещи".

Ингуши изображают Тамаж-Ерда святым существом, имеющим маленький рост и сидящим на маленьком коне, величиной с козленка. Если же он рассердился на кого-нибудь, рост его увеличивается в пятнадцать раз, а лошадь, на которой он сидит, делается выше башни. Горцы верят, что Тамаж-Ерда часто ездит в чужие края, в особенности в Турцию, и если не случится ни с кем никаких припадков во время хождения на гору, то объясняют это отсутствием высокого святого в чужие края. Вообще же отсутствие его народ считает выражением гнева и неудовольствия его на своих поклонников, Поэтому в народе укоренилось верование, что чем больше внимателен высокий святой, и в этом народ уверен, что в будущем году будет урожай и меньше болезней и прочее.

Припадки, как уже я сказал, случаются между местом, где ужинают, и местом, откуда приходится влезать на вершину горы по ступенькам. Но, начиная со ступенек уже не бывает никаких припадков, ибо, подвергаясь им, можно было бы упасть прямо в пропасть.

Уже к девяти часам жертвоприносители успевают взобраться на вершину горы, где находится пещера Тамаж-Ерда. Раньше других, обыкновенно, оказываются взошедшими туда те, кои ведут свое происхождение от Борца. Они с песнями встречают народ. Пение это весьма похоже на рев медведей и в нем слышится только "о - о - о"! Целую ночь народ проводит в пляске, но есть и пить ничего нельзя. Впрочем, последнее правило многие нарушают вследствие сильного холода, ощущаемого в ночную пору на вершине горы; без искусственного возбуждения в теле теплоты легко можно отморозить себе какой-нибудь член. На другой день, рано утром, все жертвоприносители отправляются в пещеру, для освящения тегума. Эта церемония совершается так же, как и в другие праздники, описанные мною выше, и третья часть провизии, отбираемой от жертвоприносителей, делится между членами фамилии Борца.

В пещере находятся белые значки, принесенные теми, которые в первый раз приходит сюда на поклонение, также пули, пики, самострелы и оленьи рога. В ней же хранится стакан, по убеждению народа, вечно наполненный жидкостью. Один из членов фамилии Борца смотрит на стакан и объясняет народу, что если сосуд этот бывает полон жидкости, то это предвещает урожай, а если неполон, то наоборот. Предсказания эти не всегда, однако, сбываются. Так как в пещеру нужно влезать по ступенькам, а между ступеньками этими находится большой промежуток, то в нем вбиты два медных кольца, как говорит народное предание, основателями этого праздника. Эти кольца служат для народа предметом удивления и в их обделке народ видит участие высшей силы.

По существующему верованию, нельзя оставаться в пещере до проникновения туда солнечного луча. Поэтому жертвоприносители спешат исполнить все обряды, пока солнечные лучи еще не показались в священном месте.

Отошедши недалеко от пещеры, жертвоприносители останавливаются и поджидают, пока соберутся все. Тогда старики фамилии Борца отделяются от народа и становятся в круг. Пропев три раза свой священный гимн, они разбегаются, произнося слова: "ар бац, бер бац", т.е. не буду говорить, не буду делать. И в тоже время они бросают мох на кого попало. Этим заканчиваются все церемонии праздника Тамаж-Ерда.

Кроме описанных трех праздников, в летнее время в Кистинском обществе бывает еще праздник Сели, т.е. громовержца. Известно, что гром и молния сильно действуют на народное воображение, почему и олицетворяют эти явления природы в каком-нибудь святом или в боге. Верования в силу Сели простираются до того, что убитого молнией считают блаженным и погребают совершенно отлично от других покойников. Оплакивать убитого молнией строго воспрещается. Ингуши верят в то, что если плакать над покойником, убитым священной стрелой, то покойнику будет это до того неприятно, что цвет трупа его изменится: из белого сделается черным. Хоронят его в склепе, сделанном из тесаного камня. Внутри склепа ставят стол и стул. На стол ставят бутылку водки, стакан и целого сваренного барашка, а на стул сажают покойника, одетого наподобие жреца. Место, на котором убит человек или животное молнией, служит для ингуша священным местом, куда ежегодно отправляются с жертвоприношениями.

В заключение замечу, что описанные мною праздники чтутся ингушами, живущими в горах, и только у них праздники эти имеют всю силу святости. Но для тех ингушей, которые живут на плоскости, они потеряли всякое значение. Плоскостные жители вполне сделались магометанами. Магометанство укрепило в их верованиях понятия о едином Боге, о бессмертии души и будущей жизни. Оно поспособствовало также уменьшению тех предрассудков, которые так мешают благосостоянию ингушей-горцев. Теперь на плоскости не держит никто, во время разгара полевых работ, три дня в неделю, как это делают горские жители, во имя святых духов. Плоскостные ингуши празднуют только один день в неделю - пятницу, как и все мусульмане.

Однако ж горские ингуши не остались совсем чужды религии Мухаммеда: между ними привились многие понятия ислама и даже некоторая часть горского населения во время распространения учения "Зикр," вздумала было отречься от прадедовских верований. К этим увлекшимся принадлежит Цоринское общество. Возбужденные "зикром", цоринцы разрушили храм своего святого патрона, Цори, и перестали приносить ему ежегодные жертвы. Случилось так, что после этого не было у цоринцев урожая. Три года они терпели это бедствие. На четвертый у них был хороший урожай, но во время самой уборки хлеба выпал сильный град и хлеб был побит. Такое бедствие цоринцы приписали гневу своего патрона, а потому, пришедши к убеждению, что борьба их с патроном неравносильна, решили вновь построить ему храм и с покаянием принести ему в жертву по быку от каждого семейства.

Можно с уверенностью сказать, что разные Ерды будут иметь силу и значение в понятиях ингушей-горцев, пока они будут оставаться детьми природы.


10 октября 1870 г.
Владикавказ



    

Другие публикации:

ЖИЗНИ-ВИВАТ (1980-1994). НА БРАТСКОМ БЕРЕГУ (1983-1993). СТИХИ, НАВЕЯННЫЕ ПОЕЗДКОЙ В КАБАРДИНО-БАЛКАРИЮ (1990). Том 3

ИНГУШЕТИЯ В ОГНЕ (1992-1996). ЧЕЧНЯ – БОЛЬ ВСЕЛЕННОЙ (1995-1997). БЕСХИТРОСТНЫЕ ПЕСНИ (1977-1980). Том 3

Похороны и поминки у горцев. Несколько слов о героях в ингушских сказаниях. Из чеченских сказаний. Ингушские праздники

Этнографический очерк ингушского народа с приложением его сказок и преданий

Ингуши. Их предания, верования и поверия

Главная страница • Культура Наверх

Заголовки наших новостей в формате XML RSS

Мнение редакции не всегда совпадает с мнением и взглядами авторов статей, опубликованных на сайте.

Телефон "горячей линии" для SMS-сообщений в адрес редакции: +7-903-011-01-86



Rambler's Top100 Rambler's Top100
Индекс Цитирования Яndex KavkazWeb

РекламаО проектеСсылкиПартнеры

Copyright © 2001-2008 "Ингушетия.Ru". При полном или частичном использовании материалов ссылка на "Ингушетия.Ru" обязательна.

Техническая поддержка:

Редакция:

]