Содержание
«Военная Литература»
Мемуары
Мемуары
Глава 30.
Канун войны

К исходу 30-х гг. важнейшие экономические и стратегические позиции в центре Европы оказались в руках фашистской Германии. 1 сентября 1939 г. нападением Германии на Польшу началась Вторая мировая война.

Всего за восемь дней до этого, 23 августа 1939 г., в Москве был подписан советско-германский договор о ненападении. Я считал тогда и считаю сейчас, что заключение этого договора было неизбежным, вынужденным, а потому правильным действием перед лицом отказа Англии и Франции от серьезных переговоров об антигитлеровской коалиции с участием СССР. Было очевидно, что целью этих двух стран было толкнуть Гитлера к "Drang nach Osten", т.е поощрить Гитлера к нападению на СССР.

В 1940 г. было заключено соглашение о телефонной и телеграфной связи между СССР и Германией. В начале 1941 г. проводились переговоры по ряду политических и экономических вопросов. Так, 10 января 1941 г. между СССР и Германией был заключен Договор о советско-германской границе от реки Игарка до Балтийского моря, подписанный Молотовым и Шуленбургом. Тогда же в Риге и Каунасе велись переговоры и были подписаны соглашения о переселении в Германию немцев, проживавших в Латвии, Эстонии и Литве. Одновременно в Москве подписали Соглашение об урегулировании взаимных имущественных претензий, связанных с этим переселением. 10 января 1941 г. мной как наркомом внешней торговли и посланником МИД Германии Шнурре было подписано Советско-германское хозяйственное соглашение. В коммюнике по этому поводу указывалось, что СССР предоставляет Германии промышленное сырье, нефтяные продукты и продукты питания, в особенности зерновые; Германия поставляет СССР промышленное оборудование.

В это время к нам из самых различных источников стали поступать данные, свидетельствовавшие о том, что Гитлер готовится в военному нападению на СССР. А в октябре 1940 г. стало известно, что Берлин заключил с Финляндией договор о размещении на ее территории германских войск. 19 апреля 1941 г. на имя Сталина поступило послание Черчилля, в котором он, ссылаясь на заслуживающего доверия агента, предупреждал о предстоящем нападении Гитлера на СССР. Прочитав это послание, Сталин улыбаясь сказал: "Черчиллю выгодно, чтобы мы поскорее влезли в войну, а нам выгодно подольше быть в стороне от этой войны".

Но и наш посол в Берлине Деканозов на основе данных разведки сообщал, что Германия готовится к войне против Советского Союза - идет усиленная подготовка войск. Помнится, одно такое донесение мы обсуждали в Политбюро. Сталин говорил, что Деканозову английские агенты подбрасывают дезинформацию, чтобы запутать нас, а Деканозов "не такой уж умный человек, чтобы разобраться в этом". Когда Криппс, посол Англии в СССР, передал от имени Черчилля новое предупреждение, что, по достоверным данным английской разведки, скоро начнется война между Германией и Россией, и Англия предлагает союз против Германии, Сталин утверждал, что мы не должны поддаваться на провокации Англии.

Помню, как за месяц или полтора до начала войны донесение прислал представитель нашей разведки в советском посольстве в Берлине Кобулов (младший). Этот разведчик сообщал очень подробные сведения, которые подтверждали усиленную подготовку германских войск и переброску их к нашей границе. Подобные же сведения давал представитель разведки Генштаба Военно-морского флота Михаил Воронцов. Сталин это все также отверг как подсунутую ему дезинформацию.

За несколько недель до начала войны германский посол в СССР граф Шуленбург пригласил на обед приехавшего в Москву Деканозова. В присутствии своего сотрудника Хильгера и нашего переводчика Павлова Шуленбург довел до сведения Деканозова что в ближайшее время Гитлер может напасть на СССР, и просил передать об этом Сталину. Реакция Сталина и на это крайне необычное для посла сообщение оставалась прежней.

Наша стратегическая линия заключалась в том, что чем глубже Гитлер завязнет в войне на Западе, тем больше будет времени у нас для подготовки к войне с фашизмом. Сталин и все мы знали, что столкновение неизбежно, но мы считали, что еще недостаточно готовы к этому.

Перелет первого заместителя Гитлера по руководству нацистской партией Гесса в Англию 10 мая 1941 г. вызвал большую тревогу у Сталина и у всех нас. Мы опасались, что Гесс договорится с англичанами и тогда немцы повернут против нас. Информация о том, с чем прилетел Гесс в Англию, была очень скудная, противоречивая. Вызывало беспокойство и то, что в Англии тогда были силы, которые могли пойти на сговор с Гитлером. А как будет вести себя правительство Черчилля, мы не знали. Потом, через некоторое время, оказалось, что Англия не пошла на сговор с Гитлером. Миссия Гесса оказалась безрезультатной, что для нас было очень важно.

За два дня до начала нападения немцев (я тогда как зампред СНК ведал и морским флотом) часов в 7-8 вечера мне звонит начальник Рижского порта Лайвиньш: "Товарищ Микоян, здесь стоит около 25 немецких судов: одни под загрузкой, другие под разгрузкой. Нам стало известно, что они готовятся завтра, 21 июня, все покинуть порт, несмотря на то, что не будет закончена ни разгрузка, ни погрузка. Прошу указаний, как быть: задержать суда или выпустить?" Я сказал, что прошу подождать, нужно посоветоваться по этому вопросу. Сразу же пошел к Сталину, там были и другие члены Политбюро, рассказал о звонке начальника Рижского порта, предложив задержать немецкие суда. Сталин рассердился на меня, сказав: "Это будет провокация. Этого делать нельзя. Надо дать указание не препятствовать, пусть суда уходят". Я по ВЧ дал соответствующее указание начальнику Рижского порта. (В 1974 г. я прочитал в записках В.Бережкова - работника нашего посольства в Берлине, что перед началом войны советские суда, стоявшие в германских портах, были задержаны.)

У нас в Политбюро была большая тревога. Не может быть, считали мы, чтобы все эти сведения о подготовке войны Гитлером были фальшивые, ведь концентрация войск на нашей границе остается фактом и эта концентрация продолжается.

Правда, несмотря на такие установки Сталина, подготовка к войне у нас шла усиленно. Укреплялась Красная Армия путем частичной мобилизации, увеличивалось производство вооружения и т.д. Но все это делалось не такими ускоренными темпами, какие требовались. По мере усиления угрозы войны, особенно к началу 1941 г., увеличились государственные резервы и мобилизационные запасы. За последние полтора года до начала войны общая стоимость наших государственных материальных резервов возросла почти вдвое и составила 7,6 млрд рублей.

О том, как были созданы резервы стратегического сырья, следует рассказать подробнее. В 1939 г. у Сталина возникла идея закупить на случай войны стратегические материалы, которых у нас было мало, и создать запас, о котором абсолютно никто не знал бы. Об этом он мне сказал с глазу на глаз и поручил действовать. В мое личное распоряжение он выделил большую сумму валюты.

В составе Наркомвнешторга находилось Таможенное управление, имевшее склады, предназначенные для хранения импортных товаров. И вот я решил создать, так сказать, в недрах Таможенного управления, но фактически от него не зависимую, организацию по закупке и хранению стратегических материалов. Такая организация была создана. Но об этой организации ни Госплан, ни Наркомфин и никакие другие государственные органы ничего не знали. Эта организация подчинялась только и непосредственно мне как наркому внешней торговли. Во главе организации был поставлен инженер Васильев, который формально числился заместителем начальника Таможенного управления, а на деле был полностью от него независим и отчитывался в своей деятельности только мне.

За довольно короткий срок было закуплено за границей значительное количество высококачественного остродефицитного, стратегического сырья: каучук, олово, медь, цинк, свинец, алюминий, никель, кобальт, висмут, кадмий, магний, ртуть, алмазы, ферровольфрам, феррованадий, ферромолибден, феррохром, ферромарганец, ферротитан, ферросилиций, молибденовый концентрат и др. Первоначально все это хранилось на таможенных складах, расположенных в приграничных районах. Когда же угроза войны стала реальной, я решил перебазировать эти запасы подальше от границы, в Оренбург, где для этой цели были освобождены большие хлебные склады. Сталин очень интересовался всем этим делом. Я ему регулярно докладывал о ходе закупок и образовании запасов, об организации их хранения.

В 1975 г. Васильев прислал мне письмо, в котором, вспоминая о проделанной тогда работе, писал, что в период Отечественной войны "советская промышленность свыше 70% своей потребности в остродефицитных и стратегических товарах и сырье, необходимых для производства танков, самолетов, орудий, боеприпасов, удовлетворяла за счет запасов Минвнешторга".

В предвоенные годы у нас не хватало станков для расширения оборонной промышленности. В 1939 г. мы разместили в Германии большие заказы на станки. За несколько месяцев до начала войны с нами немцы предложили уменьшить исполнение этих, уже размещенных заказов на станки, пообещав разницу уплатить нам золотом. Стало ясно, что они сами форсировали производство оборонной промышленности.

Я принял германского представителя по экономическим вопросам в Москве Шнурре. Он предложил передать нам большое количество золота на сумму стоимости части заказов на станки, но, согласившись на это, мы бы лишились станков для нашей оборонной промышленности. Таких станков ни Англия, ни Америка нам не дали бы. Кроме того, отказываясь от части этих станков, мы усиливали оборонную промышленность Германии.

Выслушав Шнурре, я сказал ему, что лично я против его предложения, ибо оно идет в ущерб нашим интересам. "У вас развитое станкостроение, - продолжал я, - и вы имеете возможность выполнить взятые на себя обязательства". Вопроса о золоте я не коснулся, так как не знал мнения по нему Сталина. Докладывая Сталину о предложении Шнурре, я сказал, что немцы делают это не случайно, ведь золота у них не так много. Немцы прекрасно понимают, что золото во время войны может стать не таким уж важным фактором. Может сложиться обстановка так, что его девать будет некуда. В итоге я предложил отказаться от этого предложения немцев. Выслушав мои доводы, Сталин сказал: "Хорошо, что немцы дают золото. Надо их предложение принять". Далее он пояснил: "Время сейчас такое, что немцы вообще могут отказаться поставлять нам станки. Мы же будем вынуждены прекратить поставку им сырья, а этого делать нельзя. Поэтому если они предлагают золото, надо его брать". Предложение немцев было принято, о чем я вопреки своей воле и передал Шнурре.

Как я убедился тогда (и получал подтверждения позже в еще большей степени), Сталин особое внимание уделял золоту - берег его лучше, чем ходовые экспортные товары. На этой почве у меня с ним не раз бывали разногласия (не только об экспорте, но раз даже и об импорте золота). Я считал, что золото - лишь эквивалент товара. Был убежден, что хорошие экспортные товары не хуже золота. Имея их, золото всегда можно приобрести на рынке. К тому же мы - страна золотодобывающая, и в немалых масштабах. Поэтому с точки зрения экономической я считал вполне закономерным, когда такая страна, как наша, экспортирует часть золота. Сталин же, придерживаясь иной точки зрения, добился того, что мы еще задолго до войны совсем прекратили экспорт золота. Все добываемое у нас золото шло на пополнение государственного запаса.

Весной 1941 г. был пересмотрен мобилизационный план. Составлялись планы обороны. Много войск было переброшено с востока на запад, многие из них были размещены в Белоруссии и на Украине. К сожалению, подготовка армии производилась такими руководителями Министерства обороны, которые не имели достаточного опыта и современных знаний. Видные военачальники - Тухачевский, Уборевич, Блюхер и другие были репрессированы. На их место пришли такие, как Кулик, который имел только начальное образование. Неразвитый, но самоуверенный, невежественный человек, хотя преданный, энергичный, он очень потрафлял Сталину. За год-два до войны было прекращено производство противотанковых орудий старого образца, а производство новых еще не налажено. Поэтому, когда немецкие танки пошли на нас, у нас не было достаточного количества противотанковых орудий, что в начале войны облегчило прорыв немцами наших позиций.

Наконец, финская война раскрыла глаза на то, что у нас на вооружении есть только винтовки, а должны быть новые пистолеты-пулеметы, потом их стали называть автоматами. А у нас вообще автоматы не производили. Только после финской войны началось производство ППШ. После эвакуации основного населения из Москвы на заводе им. Лихачева было организовано их массовое производство.

Следует отметить, что финская война велась вообще плохо. Были досадные неудачи, компрометировавшие Красную Армию в глазах мировой общественности, не говоря уже о немцах. Вина Сталина была в том, что за 2-3 года до войны уничтожил самые грамотные руководящие военные кадры. Перед войной Ворошилов в пропагандистских целях утверждал, что если война начнется, то она будет вестись на чужой территории. А мы одобряли и не возражали. Это, возможно, хороший лозунг для солдат, но очень плохой, если в него поверили полководцы и на его основе строили планы обороны. Некоторая часть наших войск была сконцентрирована близко к границе, но не было должного их эшелонирования. Не было у нас и надлежащих укреплений.

Просчет Сталина в оценке военно-политической обстановки, сложившейся перед началом войны, необъясним. Ведь ему было известно, что у нашей западной границы сосредоточивается огромное число гитлеровских войск (в июне 1941 г. - 190 дивизий, более 3500 танков и свыше 50 тыс. орудий). Уже это одно обстоятельство говорило о необходимости немедленно привести Красную Армию в боевую готовность. Вместо этого 14 июня 1941 г. было опубликовано сообщение ТАСС о том, что "по данным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы". За день до этого текст заявления ТАСС был передан германскому послу в Москве Шуленбургу. Но германская печать даже не упомянула об этом заявлении ТАСС, что лишний раз со всей очевидностью свидетельствовало об истинных намерениях Гитлера.

Однако Сталин упорно продолжал считать, что войны именно тогда не будет. Советские войска переезжали в летние лагеря, проводили полевые учения, а многие офицеры находились в отпусках. Сталину не хотелось войны, и это свое нежелание, эту свою концепцию он возводил в факт, в который верил и которого неуклонно придерживался, несмотря на то, что этот факт шел вразрез с реальной обстановкой. Мы пытались переубедить его, но это было невозможно.

Кстати, за 2-3 дня до начала войны Жданов уехал в Сочи на отдых. Он был наивен и верил каждому слову Сталина, который разрешил ему ехать. Я лично был тогда крайне этому удивлен, потому что не верил сталинским расчетам.

Иной раз спрашивают: занимался ли Сталин подготовкой страны к обороне и к войне? Принимал ли он необходимые меры для этого?

Неправильно и глупо было бы утверждать, что он не заботился об обороне страны. Он, конечно, принимал те меры, которые он считал необходимыми. Но он исходил из того, что ранее 1943 г. Гитлер не начнет войну.

Спрашивают: насколько он был компетентен в вопросах подготовки страны к обороне и к войне? Понимал ли он вообще в этом деле?

Я бы сказал, он понимал не меньше, чем должен понимать любой политический деятель в его положении. Может быть, несколько больше знал, поскольку быстро все схватывал и память у него была хорошая. Он запоминал все то, что слышал. Он мыслил логически и мог из малого количества фактов сделать вывод. Правда, не всегда правильно это делал, но считал для себя бесспорным вывод, им сделанный. Требовать от него как партийного и государственного деятеля б?oльших знаний, чем те, что он проявлял, было, конечно, бессмысленно. Не мог политический деятель глубоко знать такие сложные области, как военная промышленность, военная стратегия, военная техника. Его опыт пребывания на фронтах в Гражданскую войну был недостаточен для того, чтобы знать все военное дело. К тому же совсем другой характер носили методы, средства вооружения, организация обороны тогда и совсем другое положение было перед Второй мировой войной.

Скорее, этот опыт Гражданской войны не помогал подготовке и ведению Отечественной войны, а мешал. Это чувствовалось и на Ворошилове, и на Буденном, которые считали себя хорошими, опытными командирами, вождями Красной Армии. Но в 1918-1920 гг. самым мощным оружием были тачанки с пулеметами. Артиллерия была слабая, винтовка обычная образца 1891 г., авиации практически не было. Существовали танки и броневики, которые в боях существенной роли не играли.

Возможно, испанские события, когда там появилось немецкое и итальянское вооружение, где были наши военные и летчики с нашим оружием, раскрыли нам глаза на наше отставание в развитии военной техники и организации ведения войны. Мы до этого думали, что у нас танки и авиация не хуже. Танк Т-34 уже был создан, но производство их росло недопустимо медленно. Исходя из сказанного, неправильно обвинять Сталина в полном отсутствии старания или заботы о подготовке обороны страны. И то, что мы отставали, но не знали об этом отставании, также объяснимо. Откуда может знать все это и понимать политический деятель? Только от того человека и от той группы деятелей, которые решают судьбу армии, только от них можно узнать все, на них опираться, к их голосу прислушиваться, через их информацию знать противника, предвидеть события и устранять дефекты в нашей подготовке к обороне.

Испытанием готовности нашей страны к обороне и войне с капиталистическими странами было нападение японцев на озере Хасан, а затем бои на Халхин-Голе в 1938-1939 гг. Тогда у нас было впечатление, у меня во всяком случае, что на Хасане наше командование и организация боя были неудовлетворительными. Мы их победили численным преимуществом наших войск и вооружения. Но все-таки чувствовалась организационная слабость по сравнению с японцами. Это мое тогдашнее впечатление.

На Халхин-Голе было более серьезное испытание. Мне кажется, что японцы не затеяли бы Халхин-Гола, если бы не те недостатки у нас, которые были на Хасане. Они, конечно, знали о численном превосходстве наших войск. И, хотя потерпели поражение, видели слабости нашей стороны. Да и местность на Хасане была невыгодной для японцев. Возможно, это тоже имело значение. Мне кажется - я не могу, конечно, утверждать это, - что японцы именно поэтому решили новый бой дать на просторах Монголии, более благоприятной для маневров, с хорошо организованным тылом, с базами для авиации. Видимо, рассчитывали, что побьют нас, иначе нечего было лезть туда. Если бы этой надежды у них не было, они бы успокоились Хасаном.

На Халхин-Голе вначале бои были трудные, и наше командование не справлялось. Мы еще не имели численного превосходства. Только потом подтянули силы и получили превосходство. Кроме того, вначале японская авиация проявила себя сильнее, чем советская. И тогда мы вынуждены были из других воинских частей лучших летчиков быстро перебросить в Монголию, потому что до этого в воздухе господствовали японцы.

С прибытием дополнительной авиации мы оказались сильнее в воздушных боях. Была сосредоточена большая группа войск, командующим которой был назначен Жуков. У нас также было большое превосходство в численности войск, в наличии танков, артиллерии. Нам удалось быстро все сосредоточить и организовать, что для японцев явилось неожиданным. Они потерпели поражение, что подняло дух нашей армии, партии и правительства.

Я помню кинохронику, как японцы собирали труппы оставленных у нас своих солдат и офицеров и грузили в вагоны после перемирия. Это производило сильное впечатление. Конечно, у нас тоже потери были, не думаю, чтобы меньше, но факт, что мы победили, и Япония признала тогда нашу военную силу, что было важно и вносило элемент сдержанности в поведение японцев по отношению к нам.

События на Халхин-Голе произвели сильное впечатление и на весь мир. Я думаю, и на Германию тоже, так как боеспособность Красной Армии на поле боя была доказана.

Отрицательной стороной в этом деле было то, что наше руководство армии несколько зазналось, успокоилось на этом, критически не разобрало ход событий, чему мы обязаны победой: численному ли превосходству, или превосходству в технике, или в военно-стратегическом руководстве. Упивались сознанием победы. Испанские события показали, что наши самолеты и наши танки хуже немецких. Стали задумываться над этим тогда. Тревога появилась в этой связи.

В чем можно обвинять Сталина и в чем он виноват действительно в области подготовки страны к обороне? В том, что он не имел правильного представления, что на самом деле необходимо для того, чтобы не уступать фашистам в военной подготовке. В том, что самые грамотные, самые опытные, в военном отношении самые образованные военные руководители, которые читали военную литературу, писали сами, которые следили за развитием иностранной военной техники, знали германскую армию - Тухачевский, Уборевич и вместе с ними еще большая группа военных, почти все командующие округами, все начальники управления, которые заказывали вооружение, составляли программу вооружения армии, типы вооружения, которые разрабатывали уставы Красной Армии, обучали боям, тактике наступления и отступления (ибо не бывает войны без отступления, нельзя обучать только наступлению, ибо отступление бывает необходимым), - все эти кадры были ликвидированы. И это не десяток, а на несколько порядков больше, причем самых выдающихся. Навсегда выбыли из строя 30 тыс. офицеров. Репрессировано же было около 40 тыс. офицеров, но около 10 тыс. вернули в строй, когда началась война. То есть к началу войны наша армия лишилась 40 тыс. высших и средних командиров. Не тронули только тех, кто был в 12-й армии, то есть тех, кто был со Сталиным в Царицыне: Ворошилов, Буденный, Тимошенко, Тюленев, Щаденко, Мехлис, Кулик. Каганович, кстати, тоже был там, и это помогло росту его положения в партии.

Была разгромлена военная разведка, арестованы и ликвидированы руководители разведки как в центре, так и за границей.

От кого и откуда Сталин после этого мог узнать, что необходимо сделать для обороны страны, чтобы не быть слабее фашистов в техническом отношении и в стратегии? Таких людей или не осталось или почти не осталось в Наркомате обороны. Освободившиеся посты заняли выдвиженцы. Одни - неспособные, вроде Кулика и Щаденко; другие - способные, но еще не опытные, сразу поднявшиеся с низших до высших ступеней руководства, скажем, Жуков. Жуков свою военную карьеру делал с Гражданской войны, до того, как стал командиром дивизии. Значит, более 18 лет. Это нормальное продвижение. Он был хорошим командиром, прошел кавалерийские курсы, не имея другого военного образования. Зато с ликвидацией старого опытного руководства он быстро стал по ступенькам подниматься вверх и за несколько месяцев дошел до комкора, до командующего армией. На Халхин-Голе уже возглавлял группу войск и там хорошо себя показал.

Что еще Сталин сделал плохого, в чем виноват? В том, что так плохо, позорно велась война с Финляндией. Сталин был виноват здесь не меньше Ворошилова. Я помню, как это было. Сталин в присутствии Ворошилова и нас, членов Политбюро, вызвал военных работников, разработал план, какие войска перебросить, кого куда назначить, какую авиацию двинуть, в уверенности, что чуть ли не через неделю-две все будет кончено. Наспех объявил образование Карело-Финской союзной республики, во главе которой стал Куусинен.

Каково же было разочарование в ходе этой операции! Финны - малочисленные, но хорошо организованные - оказали невероятно упорное сопротивление при нашем огромном превосходстве в технике и людях. Наша армия вроде бы была хорошо вооружена и обеспечена боеприпасами, за одним важнейшим минусом: у нас еще не было автоматов ППШ, автоматических винтовок. Мы до финской войны их не видели, хвастались старой русской винтовкой. О стратегии в финской войне я уже не говорю - чего можно было ожидать от Мехлиса и ему подобных?

Сталин - умный, способный человек, в оправдание неудач в ходе войны с Финляндией выдумал причину, что мы "вдруг" обнаружили хорошо оборудованную линию Маннергейма. Была выпущена специально кинокартина с показом этих сооружений для оправдания, что против такой линии было трудно воевать и быстро одержать победу. Но только наивный человек не задал себе вопроса: почему же Советская Армия и наша разведка не знали о такой мощной оборонительной линии под самым своим носом? Ведь эта линия всему миру была известна. Неужели наша разведка не могла узнать о ней, имея разведывательную авиацию? Да у нас и в Финляндии были свои разведчики. Позднее оказалось, что за границей эта линия была полностью описана, чертежи ее были даже у нас в Генштабе, доставленные своевременно разведкой. Но тот, кто знал обо всем этом, был ликвидирован. А Сталин и Ворошилов об этом не знали. Ведь в штабе столько начальников сменилось! А вновь пришедшие не могли усвоить специфику этого дела, да их и не спрашивали об этом.

И вот, все-таки понимая, что это была неудача, что это подорвало престиж Красной Армии в глазах всего мира, что великая держава долго не могла справиться с такой небольшой армией, Сталин сделал "козлом отпущения" Ворошилова: предложил снять его с поста наркома обороны и перевести в Совнарком, "выдвинув" на должность своего заместителя и возложив на него руководство вопросами культуры. Для наивных людей это могло показаться выдвижением. Культура тоже почетная область работы, но это было смешно по отношению к Ворошилову. Почти накануне войны Ворошилова, военного политического деятеля, отстранили от армии, назначив вместо него для "укрепления" армии Тимошенко, который, наверное, никаких книг никогда не читал. Я его помню по Северному Кавказу - командиром кавалерийской дивизии Конной армии. Он из крестьян, лично храбрый, умел с крестьянами и солдатами разговаривать, был отличный кавалерист. Ворошилов сам в военном отношении не был силен, но все-таки он был командующим военным округом много лет, почти 15 лет был наркомом обороны после Фрунзе. Какой-то опыт, знания накопил. Он способный был человек, схватывал дело, кое-что понимал. Но Тимошенко по сравнению с Ворошиловым - это небо и земля и в военном, и в политическом отношении. Ворошилов - старый большевик, разбиравшийся в политике, многолетний член Политбюро, пользовавшийся авторитетом в партии и в армии. И вдруг накануне войны с Германией его отстраняют от военных дел и заменяют Тимошенко! А начальником Генштаба назначают Жукова, человека способного, рукастого, с командирскими способностями, но без большого военного образования и без политического образования и опыта. И это за 3 месяца до начала войны с Германией! Да, кроме того, и раньше несколько начальников штаба сменилось. Например, Егоров - офицер царской армии, командовал Южным фронтом Красной Армии в Гражданскую войну, членом Военного совета округа которого был Сталин. Все успехи этого фронта до сих пор приписываются Сталину, а они в б?ольшей степени являются заслугой Егорова, который был арестован и ликвидирован. Был назначен Шапошников - полковник царской армии, честный человек, но в присутствии Сталина - без своего мнения. Потом был назначен Мерецков, но через несколько месяцев снят, арестован и заменен Жуковым.

Даже подготовленный военный человек не смог бы так сразу выполнять функции начальника Генштаба. Нужно пробыть несколько лет на этом посту, чтобы охватить все проблемы по организации армии и тыла, производства и конструирования вооружения, создания оборонных заводов. Начальник Генштаба должен в этом разбираться. Откуда мог Жуков все это знать, понимать, как лучше поступать, если так скороспело поднимался по служебной лестнице?

С арестом старых руководителей армии были отменены старые уставы армии, ими разработанные, а новые не успел никто издать. Армия фактически осталась без уставов. Это даже невозможно представить! Но так было. Конечно, военные фактически пользовались старыми уставами, которые они хотя бы знали. Лозунг Ворошилова успокаивал народ в том, что армия не должна готовиться вести бои на своей территории, вести отступление, он дезориентировал страну, что сказалось в первые же дни войны.

Наконец, все это совпало с арестами директоров оборонных заводов, самых талантливых и опытных, которые при Орджоникидзе строили промышленность. Они были обвинены во вредительстве, арестованы и уничтожены. Были выдвинуты новые. Большинство образованные люди, но менее опытные в работе и как организаторы слабее, чем старые руководители. А им требовалось время, чтобы освоиться в новом положении.

Кроме того, ошибочная оценка Сталиным намерений Гитлера привела к тому, что наша промышленность не имела указаний форсировать военное производство. Таким образом, та передышка, которую мы получили в августе 1939 г., не была использована должным образом. Ведь не случайно, что потеряв в 1941-1942 гг. почти всю промышленную базу европейской части страны, в тяжелейших условиях эвакуации заводов иногда на пустое место, мы сумели очень скоро догнать, а потом и перегнать военное производство Германии и всей Европы, находившейся под ее контролем, то есть военную промышленность Франции, Чехословакии и других стран. Можно себе легко представить, что к июню 1941 г. мы могли бы иметь вооружений лучше и больше, чем Германия, если бы в 1939 г. Сталин разрешил переключить большую часть промышленности на военные цели. Этого не случилось не только потому, что Сталин считал, что у нас еще есть время, но и потому, что столь активными военными приготовлениями можно было спровоцировать Гитлера на войну: Сталин опасался, что Гитлер поспешит нанести удар, пока Красная Армия не перевооружилась. Но именно так и получилось в июне 1941 г. В этом колоссальный просчет самого Сталина. Он никого не хотел слушать, когда мы ему рекомендовали такие меры.

Глава 31.
Начало Великой Отечественной войны

В субботу 21 июня 1941 г., вечером, мы, члены Политбюро, были у Сталина на квартире. Обменивались мнениями. Обстановка была напряженной. Сталин по-прежнему уверял, что Гитлер не начнет войны.

Неожиданно туда приехали Тимошенко, Жуков и Ватутин. Они сообщили о том, что только что получены сведения от перебежчика, что 22 июня в 4 часа утра немецкие войска перейдут нашу границу. Сталин и на этот раз усомнился в информации, сказав: "А не перебросили ли перебежчика специально, чтобы спровоцировать нас?"

Поскольку все мы были крайне встревожены и требовали принять неотложные меры, Сталин согласился "на всякий случай" дать директиву в войска о приведении их в боевую готовность. Но при этом было дано указание, что, когда немецкие самолеты будут пролетать над нашей территорией, по ним не стрелять, чтобы не спровоцировать нападение.

А ведь недели за две до войны немцы стали облетывать районы расположения наших войск. Каждый день фотографировали расположение наших дивизий, корпусов, армий, засекали нахождение военных радиопередатчиков, которые не были замаскированы. Поэтому в первые дни войны вывели из строя нашу связь. Многие наши дивизии вообще оказались без радиосвязи.

Мы разошлись около трех часов ночи 22 июня, а уже через час меня разбудили: "Война!" Сразу члены Политбюро вновь собрались у Сталина, зачитали информацию о том, что бомбили Севастополь и другие города. Был дан приказ - немедленно ввести в действие мобилизационный план (он был нами пересмотрен еще весной и предусматривал, какую продукцию должны выпускать предприятия после начала войны), объявить мобилизацию и т. д.

Решили, что надо выступить по радио в связи с началом войны. Конечно, предложили, чтобы это сделал Сталин. Но Сталин отказался: "Пусть Молотов выступит". Мы все возражали против этого: народ не поймет, почему в такой ответственный исторический момент услышат обращение к народу не Сталина - Первого секретаря ЦК партии, Председателя правительства, а его заместителя. Нам важно сейчас, чтобы авторитетный голос раздался с призывом к народу - всем подняться на оборону страны. Однако наши уговоры ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас, это сделает в другой раз. Так как Сталин упорно отказывался, то решили, пусть выступит Молотов. Выступление Молотова прозвучало в 12 часов дня 22 июня.

Конечно, это было ошибкой. Но Сталин был в таком подавленном состоянии, что в тот момент не знал, что сказать народу. 23 июня текст выступления Молотова был опубликован в газетах, а рядом дана большая фотография Сталина.

На второй день войны для руководства военными действиями решили образовать Ставку Главного Командования. При обсуждении вопроса Сталин принял живое участие. Договорились, что Председателем Ставки будет Тимошенко, а ее членами Жуков, Сталин, Молотов, Ворошилов, Буденный и адмирал Кузнецов. При Ставке создали институт постоянных советников. Ими стали: Ватутин, Вознесенский, Воронов, Жданов, Жигарев, Мехлис, Микоян, Шапошников.

В этот же день была образована Комиссия Бюро СНК СССР по текущим делам. В нее вошли Вознесенский, Микоян и Булганин. Комиссия должна была собираться ежедневно для принятия решений по неотложным вопросам и быстрого решения текущих дел.

Вечером вновь собрались у Сталина. Сведения были тревожные. С некоторыми военными округами не было никакой связи. На Украине же дела шли не так плохо, там хорошо воевал Конев. Мы разошлись поздно ночью. Немного поспали утром, потом каждый стал проверять свои дела по своей линии: как идет мобилизация, как промышленность переходит на военный лад, как с горючим и т. д.

Сталин в подавленном состоянии находился на ближней даче в Волынском (в районе Кунцево).

Обстановка на фронте менялась буквально каждый час. В эти дни надо было думать не о том, как снабжать фронт, а как спасти фронтовые запасы продовольствия, вооружения и т.д.

На седьмой день войны фашистские войска заняли Минск. 29 июня, вечером, у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Подробных данных о положении в Белоруссии тогда еще не поступило. Известно было только, что связи с войсками Белорусского фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко, но тот ничего путного о положении на западном направлении сказать не мог. Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться в обстановке.

В наркомате были Тимошенко, Жуков и Ватутин. Жуков докладывал, что связь потеряна, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для установления связи - никто не знает. Около получаса говорили довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: "Что за Генеральный штаб? Что за начальник штаба, который в первый же день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует?"

Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек буквально разрыдался и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5-10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него были мокрые.

Главным тогда было восстановить связь. Договорились, что на связь с Белорусским военным округом пойдет Кулик - это Сталин предложил, потом других людей пошлют. Такое задание было дано затем Ворошилову.

Дела у Конева, который командовал армией на Украине, продолжали развиваться сравнительно неплохо. Но войска Белорусского фронта оказались тогда без централизованного командования. А из Белоруссии открывался прямой путь на Москву. Сталин был очень удручен. Когда вышли из наркомата, он такую фразу сказал: "Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали..." Мы были поражены этим высказыванием Сталина. Выходит, что все безвозвратно потеряно? Посчитали, что это он сказал в состоянии аффекта.

Через день-два, около четырех часов, у меня в кабинете был Вознесенский. Вдруг звонят от Молотова и просят нас зайти к нему. У Молотова уже были Маленков, Ворошилов, Берия. Мы их застали за беседой. Берия сказал, что необходимо создать Государственный Комитет Обороны, которому отдать всю полноту власти в стране. Передать ему функции правительства, Верховного Совета и ЦК партии. Мы с Вознесенским с этим согласились.

Договорились во главе ГКО поставить Сталина, об остальном составе ГКО при мне не говорили. Мы считали, что само имя Сталина настолько большая сила для сознания, чувств и веры народа, что это облегчит нам мобилизацию и руководство всеми военными действиями. Решили поехать к нему. Он был на ближней даче.

Молотов, правда, сказал, что Сталин в последние два дня в такой прострации, что ничем не интересуется, не проявляет никакой инициативы, находится в плохом состоянии. Тогда Вознесенский, возмущенный всем услышанным, сказал: "Вячеслав, иди вперед, мы за тобой пойдем", - то есть в том смысле, что если Сталин будет себя так вести и дальше, то Молотов должен вести нас, и мы пойдем за ним.

Другие члены Политбюро подобных высказываний не делали и на заявление Вознесенского не обратили внимания. У нас была уверенность в том, что мы сможем организовать оборону и сражаться по-настоящему. Однако это сделать будет не так легко. Никакого упаднического настроения у нас не было. Но Вознесенский был особенно возбужден.

Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Увидев нас, он как бы вжался в кресло и вопросительно посмотрел на нас. Потом спросил: "Зачем пришли?" Вид у него был настороженный, какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь по сути дела он сам должен был нас созвать. У меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовать.

Молотов от нашего имени сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы поставить страну на ноги. Для этого создать Государственный Комитет Обороны. "Кто во главе?" - спросил Сталин. Когда Молотов ответил, что во главе - он, Сталин, тот посмотрел удивленно, никаких соображений не высказал. "Хорошо", - говорит потом. Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного Комитета Обороны. "Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я", - добавил он.

Сталин заметил: "Надо включить Микояна и Вознесенского. Всего семь человек утвердить". Берия снова говорит: "Товарищ Сталин, если все мы будем заниматься в ГКО, то кто же будет работать в Совнаркоме, Госплане? Пусть Микоян и Вознесенский занимаются всей работой в правительстве и Госплане". Вознесенский поддержал предложение Сталина. Берия настаивал на своем, Вознесенский горячился. Другие на эту тему не высказывались.

Впоследствии выяснилось, что до моего с Вознесенским прихода в кабинет Молотова Берия устроил так, что Молотов, Маленков, Ворошилов и он, Берия, согласовали между собой это предложение и поручили Берия внести его на рассмотрение Сталина.

Я считал спор неуместным. Зная, что и так как член Политбюро и правительства буду нести все равно большие обязанности, сказал: "Пусть в ГКО будет 5 человек. Что же касается меня, то кроме тех функций, которые я исполняю, дайте мне обязанности военного времени в тех областях, в которых я сильнее других. Я прошу назначить меня особо уполномоченным ГКО со всеми правами члена ГКО в области снабжения фронта продовольствием, вещевым довольствием и горючим". Так и решили.

Вознесенский попросил дать ему руководство производством вооружения и боеприпасов, что также было принято. Руководство по производству танков было возложено на Молотова, а авиационная промышленность - на Маленкова. На Берия была оставлена охрана порядка внутри страны и борьба с дезертирством.

1 июля постановление о создании Государственного Комитета Обороны во главе со Сталиным было опубликовано в газетах.

Вскоре Сталин пришел в полную форму, вновь пользовался нашей поддержкой. 3 июля он выступил по радио с обращением к советскому народу.

С первого дня войны стала сказываться наша плохая подготовка к ней. Примеров тому немало. Скажу лишь об одном из них. Через месяц после начала войны у нас не стало хватать винтовок. Начали отбирать их у милиции, у охраны складов, по городам и селам для нужд фронта. Как это могло случиться? Ведь у нас было достаточное количество винтовок для обеспечения всей армии. Оказалось, что часть дивизий была сформирована по норме мирного времени. Винтовки же для обеспечения по нормам военного времени хранились в этих дивизиях, а они находились близко к границе. Когда немцы прорвали фронт и стали наступать, оружие было ими захвачено. В результате прибывавшие на фронт резервисты оказались без винтовок.

Когда Ворошилов был назначен командующим в Ленинград, он потребовал, чтобы Ленинграду было дано необходимое количество винтовок. В этом ему было отказано, так как потребность в винтовках на других фронтах была большей. Тогда Ворошилов провел решение о производстве на ленинградских заводах холодного оружия (пик, кинжалов, сабель).

Узнав об этом, Сталин возмутился. Я и другие члены узкого состава Политбюро были у Сталина. (Еще до 1941 г. в Политбюро существовала пятерка: Сталин, Молотов, Маленков, Берия, Микоян. Называлась она "по внешним делам" или "по оперативным вопросам". После войны добавили Жданова - стала шестерка, затем добавили Вознесенского - стала семерка. В начале войны был, кажется, включен Ворошилов, в 1944 г. он выбыл.) Мы вышли в комнату, где стоял телеграфный аппарат. В Ленинграде к аппарату был вызван Ворошилов. Сталин, критикуя его действия, сказал, что он не имеет права это делать без разрешения центра, что это может только вызвать панику, и предложил немедленно отменить распоряжение о производстве холодного оружия на ленинградских заводах. Ворошилов возражал, но приведенные им мотивы были неубедительны. Сталин при нашей поддержке настаивал на своем.

После этого инцидента мы сумели быстро наладить производство винтовок, а затем и автоматов и полностью удовлетворять потребность в них фронта.

Глава 32.
Вопросы снабжения армии и тыла.
Работа в ГКО.
Эвакуация промышленности и материалов за Урал

С началом войны члены Политбюро не только выполняли ранее возложенные на них обязанности, но и многочисленные важнейшие задания военного времени. Будучи заместителем Председателя Совнаркома СССР, я отвечал за работу семи наркоматов: торговли, заготовок, рыбной и мясомолочной промышленности, морского флота, речного флота, а также Главного управления Севморпути. Кроме того, я сам возглавлял Наркомат внешней торговли и осуществлял контроль за поставками по ленд-лизу из США и поставками из Великобритании.

На десятый день войны, 1 июля 1941 г., был образован Комитет продовольственного и вещевого снабжения Красной Армии, председателем которого назначили меня. В комитет вошли: Косыгин (заместитель), Хрулев, Зотов, Лукин. Ответственным секретарем комитета стал Смиртюков.

Однако комитет этот по существу не действовал. Уже через день Сталин решил, что лучше поручить это дело мне одному, сказав, что я с ним справлюсь, поскольку ведаю делом снабжения в стране в целом, и 3 июля подписал постановление ГКО о назначении меня уполномоченным ГКО по вопросам снабжения Красной Армии обозно-вещевым имуществом, продовольствием и горючим. Потом добавил артиллерийские снаряды.

В этих вопросах я опирался на генерала Хрулева. До начала Великой Отечественной войны я его не знал и даже о нем не слышал. В 1940 г. Хрулев был назначен начальником снабжения НКО, а затем Главным интендантом Красной Армии и в связи с этим переведен в Москву из Киевского военного округа, где он ведал строительством. После того как на меня были возложены полномочия по снабжению Красной Армии, я сразу же вызвал Хрулева. Это было первым нашим знакомством.

Хрулев производил приятное впечатление: среднего роста, коренастый, неполный, с легкой улыбкой на лице, немногоречивый, точно отвечал на заданные вопросы. Он рассказал, что входит в курс своей новой работы, знакомится с кадрами. Я спросил: "Какие трудности в данное время вы испытываете, нужна ли помощь?" Он ответил: "Пока сложилось странное положение: с главными силами наших войск на белорусском направлении связь прервана, поэтому никаких просьб и требований от них не поступает, и мы ничего для них не делаем, хотя для них заготовлено все необходимое, предусмотренное мобилизационным планом.

Текущий мобилизационный план выполняется как будто в целом нормально, но в связи с таким положением на западном направлении, да и состоянием войск в Прибалтийских районах, задерживается отгрузка на фронт продуктов. Но это не может отразиться на снабжении фронта, так как в войсках имеется их достаточный запас. Обмундирование направляется в военные округа для экипировки новобранцев, призванных в армию в связи с общей мобилизацией".

Выслушав Хрулева, я сказал ему, что хочу лично познакомиться с основными работниками Главного интендантского управления Красной Армии. Сказал, что это можно сделать в его присутствии, если он хочет, а можно и без него. Сказал, что мне не хочется отнимать без особой нужды у него время, и если я буду принимать товарищей без него, то это не будет в обход его деятельности. Пообещал позвонить ему по телефону и сказать о своих соображениях или данных указаниях. Кроме того, он может подробно узнать о ходе моих встреч и бесед от своих работников. "Хочу, - добавил я, - чтобы вы меня поняли правильно, это я делаю не за вашей спиной и не в обход вас, а, наоборот, буду делать все, чтобы поддержать дисциплину и ваш авторитет в вашем учреждении". Хрулев сразу же так меня и понял. Он, видимо, в какой-то степени знал обо мне от других товарищей.

После бесед с товарищами у меня сложилось впечатление, что пока нам вроде и делать нечего в отношении тех фронтов, где шли главные бои, обстановка там совершенно не ясна. Главное, на что я обратил внимание, это то, чтобы вновь призываемые в армию были полностью обеспечены обмундированием и обувью.

Что касается продовольственного снабжения, то в первые месяцы войны также не было каких-либо трудностей в снабжении армии и населения. Не следует забывать, что к началу войны в стране было достаточно продуктов питания. Магазины торговали свободно, по твердым ценам. Торговля на колхозных рынках также была очень развита. Этим в значительной мере и объясняется то, что, несмотря на такое неудачное для нас начало войны, мы не сразу стали вводить карточки, желая поддержать спокойствие и уверенность в народе. Начали с Москвы и Ленинграда. Спокойно подготовили списки снабжаемого контингента, нормы снабжения и т.д. Эту работу вели нарком торговли Союза Любимов и нарком торговли РСФСР Павлов. Мы сначала ввели карточную систему в некоторых городах РСФСР, но сохранили возможность пользования без карточек ресторанами.

Однако полная потеря Украины и Белоруссии, западных районов РСФСР и Прибалтики в корне изменили источники снабжения страны продовольствием. Подавляющее число сахарных заводов оказались потерянными. Надо было в первую очередь экономно расходовать сахар. Совместно с Зотовым, Акимовым и Косыгиным был рассмотрен вопрос демонтажа и эвакуации ряда сахарных заводов в Среднюю Азию: Узбекистан, Киргизию, Южный Казахстан. Имелось в виду в создавшейся обстановке часть поливных земель в этих республиках выделить под сахарную свеклу. Необходимое количество семян мы вовремя сумели вывезти из Курской области, с Украины и из других мест.

Вместе с эвакуацией оборудования эвакуировали и руководящих работников, специалистов, квалифицированных рабочих. Было решено под сахарные заводы использовать недостаточно загруженные корпуса хлопко-очистительных заводов.

В то время заместитель наркома пищевой промышленности Н.В.Подгорный (в будущем поднятый Н.С.Хрущевым и Л.И.Брежневым на высшие государственные и партийные посты) был командирован мною в Воронежскую область для ускорения демонтажа одного из сахарных заводов, который уже находился под огнем врага. Демонтаж этого завода производился только по ночам, и он был вывезен в безопасное место. Правда, Подгорный обманул меня: он побоялся сам выехать на завод, а официально доложил, что лично руководил работой на месте. За это по моему предложению он был освобожден от должности. Я не терпел обмана больше всего. Любую ошибку я мог простить, но не обман. Должен сказать, что люди, которые со мной работали, это знали. Почти никто никогда не подводил меня так, как это сделал Подгорный.

Анализируя как-то наличие запасов обмундирования, размещение заказов на новое его изготовление, я убедился, что летнее обмундирование мы производили без больших трудностей. Предприятия по выработке тканей и кожевенных материалов были своевременно переведены на выполнение военных заказов. А вот что будет осенью и зимой?

Определили примерную потребность в зимнем обмундировании с учетом новой мобилизации в армию. Подсчитали нужное для обеспечения армии количество валенок, шинелей, телогреек, шапок-ушанок, перчаток, варежек и минимальное количество тулупов, поскольку до войны их у нас в армии не было. Вызвали наркома легкой промышленности Лукина и наркома текстильной промышленности Акимова (я их хорошо знал, когда в качестве зампреда Совнаркома СССР ведал этими отраслями, да и в Экономсовете мы вместе работали.). Это были деловые люди, надежные работники, на которых можно было положиться. Но их наркоматы были бедными, всегда сами нуждались в помощи, особенно в вопросах материального обеспечения.

Следует иметь в виду, что война застала нас, когда мы уже имели готовый мобилизационный план. Он был составлен и окончательно утвержден за 3 или 4 месяца до нападения Германии. План казался тогда реалистичным и правильным, но стал ломаться по частям в связи с отступлением нашей армии и потерей многих городов, где находились предприятия, имевшие военные заказы или снабжавшие материалами другие фабрики или заводы. Поэтому на IV квартал 1941 г. утвердили измененный план. Это оказалось очень трудным делом. Надо было находить возможности производить необходимую продукцию на других предприятиях, не захваченных войной, следить за тем, чтобы эвакуированные предприятия с оборонными заказами в глубинных районах страны могли бы быть размещены там, где было бы возможно наиболее быстро восстановить производство.

В производстве валенок и пошиве обмундирования большую роль играли кустарно-промысловая кооперация и предприятия местной промышленности. Я эти отрасли знал хорошо, поскольку много лет в качестве зампреда СНК отвечал за их работу.

Выяснили, какие неиспользованные возможности имеются в производстве валенок, потому что план их производства мы считали недостаточным. Это особенно касалось Татарской республики, Нижегородской области, районов Поволжья, где было много рабочих, умевших изготовлять валенки. Надо было дать им шерсть, направить туда еще людей, могущих организовать работу. Это оказалось нетрудным делом. Кроме того, на армейских складах хранились валенки прошлогодней носки. Хрулев правильно предложил все эти валенки отремонтировать и передать для снабжения армии.

Производство шинелей затруднялось тем, что оно было разбросано по многим мелким старым суконным фабрикам в Тамбовской, Ульяновской и ряде других центральных областей. Причем многие предприятия находились далеко от железных дорог, в глубинке и их продукция переправлялась на гужевом транспорте, что создавало дополнительные трудности. До распутицы и плохой погоды надо было организовать завоз туда сырья, чтобы не было перебоев в производстве. Транспортные же средства во многих случаях были мобилизованы для нужд армии. Кроме того, фабрики нуждались в помощи в деле доставки им топлива. Словом, было немало причин, по которым были перебои в их работе. И эти затруднения удалось преодолеть и наладить выпуск шинелей.

Одним из достоинств Хрулева было то, что он быстро схватывал суть дела. Он не был похож на некоторых военных, которые, выслушивая указания вышестоящего начальства, отвечали: "Есть, так точно". Он всегда, когда считал это необходимым, высказывал свое мнение и вносил свои предложения. То, что он свое мнение, нередко расходившееся с указаниями сверху, высказывал без стеснения, а нередко умел доказать свою правоту, всегда помогало избежать ошибок. И, когда в ходе обсуждения он оказывался не прав частично или полностью, не упрямствовал, так что с ним было легко работать. У нас с ним установились доверительные, товарищеские отношения.

Как-то он сказал мне о беспокоившей его плохой организации службы тыла Красной Армии и предложил по-новому организовать это дело. У него созрела мысль создать Управление тыла Красной Армии, подчиненное не Генштабу, как раньше, а Наркомату обороны. Эта идея мне понравилась, и в беседе со Сталиным я рассказал об этих соображениях Хрулева. Сталин сразу сообразил, что предложение правильное. Он даже усилил постановку вопроса, предложив, чтобы предусмотренные управления тыла на фронтах возглавлялись бы видными полководцами. Сталин также предложил, чтобы начальник управления тыла Красной Армии одновременно был бы заместителем наркома обороны, а внутри Наркомата обороны был бы независим. Так и было сделано.

После 36 дней войны, показавших непригодность предвоенной структуры тыла, ГКО 28 июля 1941 г. принял постановление о реорганизации системы управления тылом и создании новой структуры тыла сверху донизу. Приказом Сталина как наркома обороны от 1 августа 1941 г. было образовано Главное управление тыла Красной Армии. В него входили: штаб начальника Тыла, Управление военных сообщений, Автодорожное управление, Главное интендантское управление, Управление снабжения горючим, Военно-санитарное управление и Ветеринарное управление.

Начальником Тыла и замнаркома обороны стал Хрулев.

Создание полноправных органов управления тыла Красной Армии имело огромное значение. Стало возможным установить стройную систему снабжения войск, оперативно решать вопросы перевозок, рационально используя транспорт, организовать очередность эвакуации раненых, создавать базы и склады, распределять между фронтами районы для заготовок, обеспечить охрану тыловых районов.

Однако далеко не все военачальники, назначенные на должности начальников тылов фронтов, проявили интерес к этой работе, некоторые всячески стремились от нее избавиться.

Да и не все наши полководцы ладили с тыловиками. Это и понятно, потому что потребности фронта долгое время не могли удовлетворяться сполна. Был случай, когда Антипенко, в прошлом боевой генерал, пришел ко мне в крайне возбужденном состоянии. "Отпустите меня на фронт, Анастас Иванович, не могу больше работать в тылу". - "В чем дело? - спросил я. - Разве вы не понимаете, какую важную роль играете именно здесь и именно для фронта?" Оказалось, ему позвонил маршал Жуков, требуя артиллерийские снаряды сверх отведенной его фронту квоты. В ходе спора Жуков вспылил и обозвал Антипенко "тыловой крысой". Тогда я позвонил Жукову по ВЧ и очень строго сказал: "Товарищ Жуков, вы должны знать, что распределение артбоеприпасов по фронтам утверждаю я в качестве члена ГКО. Если вы чем-то недовольны, можете звонить мне. А звонить моим подчиненным, чтобы оскорблять их, вы не имеете права. Надеюсь, это больше не повторится". Жуков ответил, что он, конечно, погорячился, причиной чему была острая потребность его артиллерии в дополнительном боезапасе, но что в будущем учтет это мое замечание.

Для проведения в жизнь реорганизации органов тыла Красной Армии надо было более детально разобраться с положением на местах. Дело в том, что тылы у нас были очень громоздкие, в них была занята значительная часть личного состава Красной Армии. Так, по состоянию на 1 сентября 1941 г. в тыловых частях было 2 633 424 человека. В этой связи представляет интерес письмо старшего политрука 37-го стрелкового корпуса Соболя на имя Сталина. Оно было передано мне из секретариата Сталина Поскребышевым и сохранилось в моем архиве.

В качестве примера приведу только один эпизод из письма: "Корпусной ветлазарет имеет штат до 200 человек, а армейский до 300. За время войны, то есть за 50 дней, армейский ветлазарет оперировал трех лошадей и тех пристрелил". Он приводил и другие примеры вопиющего характера. Заканчивал он письмо так: "Единственно, что нужно, - разгрузить тыл и всех людей бросить на фронт".

Для того чтобы разобраться с численностью тыловых подразделений, по предложению Сталина в начале августа 1941 г. состоялось решение ГКО об образовании комиссии по вопросу Наркомата обороны. Председателем комиссии назначили меня. В нее вошли: Шапошников, Хрулев, Щаденко, Косыгин, Мехлис, Маленков.

Вопросы, рассматриваемые комиссией, были сложными в первую очередь потому, что в условиях военного времени трудно было даже собрать необходимые данные, и поэтому не все поручения комиссии выполнялись своевременно. В связи с этим принимались срочные меры и давалась точно определенная отсрочка.

Помимо этих постоянных обязанностей на меня возлагались эпизодические, временные поручения, и каждый раз по предложению Сталина. В первые месяцы войны создавались различные комитеты и комиссии, которые, выполнив временные, но актуальные и срочные задачи, прекращали свое существование. Так, через два дня после начала войны, когда стала несомненной реальность захвата противником ряда наших городов, был образован Совет по эвакуации под председательством Кагановича, где по предложению Сталина я стал первым заместителем для теснейшей связи совета с Политбюро узкого состава.

В октябре 1941 г., помимо Совета по эвакуации, был дополнительно создан Комитет по эвакуации в глубь страны продовольствия, запасов мануфактуры, текстильного оборудования, сырья и пр. Мне поручили возглавить этот комитет. Обстановка с эвакуацией обострялась с каждым часом. Надо было принимать экстренные, но обоснованные решения - какие предприятия вывозить в первую очередь, откуда, какими путями и куда их направлять.

В феврале 1942 г. был создан Транспортный комитет, который формально возглавил сам Сталин. В числе членов был и я. Летом 1942 г. в связи с поражением под Харьковом и новым отступлением была создана новая Комиссия по эвакуации при ГКО, куда включили и меня. Ею руководил Шверник.

К середине декабря 1941 г. резко обострилось положение на железнодорожном транспорте и был экстренно создан новый Комитет по разгрузке транзитных и других грузов, застрявших на железных дорогах, в котором я стал председателем. В него входили Вознесенский, Косыгин, Хрулев. Работали мы в тесном контакте с Наркоматом путей сообщения, возглавляемым Кагановичем. При наличии огромного количества груженых вагонов на дорогах не хватало порожняка для отправки новых грузов. Причина состояла, кроме прочего, в том, что необычно большое количество эшелонов с эвакуируемым оборудованием и другими материалами застряли в тупиках, на разъездах, перевалочных базах. НКПС не был в состоянии разрубить этот сложный узел, так как многие наркоматы не торопились разгружать вагоны с прибывшим оборудованием и материалами ввиду неподготовленности производственных площадей и отсутствия складов и превратили эти эшелоны в склады на колесах. Образованный Комитет по разгрузке, решения которого были обязательны для всех наркоматов, должен был в оперативном порядке решить вопросы о разгрузке и продвижении застрявших грузов. Каждый из нас, членов комитета, имея в своем распоряжении данные из НКПС о наличии грузов на дорогах и их принадлежности, готовил конкретные предложения для решения вопросов без какого бы то ни было промедления. Из данных переписки НКПС стало ясно, что особого вмешательства комитета в первую очередь требуют Северная, Горьковская, Рязано-Уральская, Сталинградская, Пензенская, Ярославская, Юго-Восточная и Ленинская железные дороги.

Кроме того, было много транзитных эшелонов с углем, нефтью, мазутом, застрявших на дорогах, так как железные дороги не могли пропустить их к адресатам. Были и такие топливные маршруты, адресаты которых уже эвакуировались в другие места. В таких случаях принимались решения разгружать уголь на ближайшие к железным дорогам заводы, электростанции и на склады железных дорог, а освободившиеся вагоны направлялись под погрузку добываемого угля.

1 января 1942 г. в связи с жалобой наркома черной металлургии Тевосяна комитет поручил замнаркома путей сообщения Дубровину срочно рассмотреть вопрос о продвижении вагонов с углем, особенно коксующимся, на предприятия Наркомчермета.

Комитет рассматривал и принимал решения и по другим конкретным случаям скопления вагонов. Так, 1 января 1942 г. нарком танковой промышленности Малышев обязывался в 2-дневный срок обеспечить разгрузку 312 вагонов с оборудованием Кировского завода из Ленинграда, простаивавших на станции Челябинск с 11 декабря 1941 г. Наркомсредмаш Коган обязывался в 3-дневный срок обеспечить разгрузку оборудования автозавода им. Сталина из Москвы, прибывшего на станции Челябинск и Шадринск. Наркомцветмет Ломако обязывался принять меры к разгрузке вагонов с оборудованием алюминиевых заводов, простаивавших на Южно-Уральской железной дороге. Каждое распоряжение предусматривало отчет перед комитетом строго в назначенный день. В решениях комитета предусматривалось привлечение к работе по разгрузке местного населения, максимальное использование всех погрузочно-разгрузочных механизмов, независимо от ведомственной принадлежности. НКПС был обязан ежедневно докладывать Комитету по разгрузке сведения по каждому промышленному наркомату и по каждой железной дороге. Имелись, конечно, и застрявшие грузы военного назначения, что вызывалось быстрыми изменениями обстановки на фронте. С этой задачей успешно справлялся член комитета Хрулев.

Комитет принял решение восстановить Переселенческое Управление при Совнаркоме СССР, возложив на него функции трудоустройства эвакуированного населения.

Менее чем за месяц нам удалось разрядить нетерпимую обстановку на железных дорогах, после чего Комитет прекратил свое существование.

Глава 33.
Переговоры с США и Великобританией
о военных поставках и кредите

В деле снабжения Красной Армии известную роль сыграли поставки наших союзников. В первый же день войны, 22 июня 1941 г., английский премьер-министр Черчилль заявил по радио: "Мы окажем русскому народу и России любую помощь, какую только сможем". 24 июня 1941 г. президент США Рузвельт также объявил о предоставлении Советской России всей возможной помощи.

27 июня 1941 г. в Москву возвратился из Англии ее посол в СССР Стаффорд Криппс. Вместе с ним прибыли военная миссия во главе с генерал-лейтенантом Макфарланом и экономическая миссия во главе с Лоуренсом Кэдбюри. В беседе с Молотовым Криппс сказал, что экономическая делегация должна установить контакт с Микояном и что работать эта делегация будет непосредственно под его, Криппса, руководством. 10 июля 1941 г. Криппса принял Сталин, и через два дня Молотовым и Криппсом было подписано Соглашение между правительствами СССР и Великобритании о совместных действиях в войне против Германии.

Вести экономические переговоры с Криппсом и Кэдбюри поручили мне. Криппс был лет на шесть старше меня, имел большой опыт ведения переговоров, обладал твердым характером. Он настойчиво старался проводить свою линию, всеми силами пытаясь навязать мне свое мнение. Поскольку я не уступал его давлению, переговоры по вопросу предоставления нам кредита имели очень острый характер, были трудными и длительными. Дело дошло до того, что Криппс, видя, что я не собираюсь поддаваться его нажиму и последовательно настаиваю на условиях получения кредита, выгодных нам, хотел разрешить возникшие затруднения со Сталиным. Сталин Криппса не принял, поручив это Молотову, который отказался вмешиваться в наши дела. Криппсу пришлось продолжить переговоры со мной, и 16 августа 1941 г. мы с ним все же подписали кредитное соглашение. Это далось нелегко.

Те суровые дни не могли не наложить отпечатка и на характер этих бесед. Все они проходили в исключительно деловой обстановке, носили жесткий и конкретный характер.

Стоит заметить, что после возвращения из Москвы Криппс сделал головокружительную карьеру. Черчилль ввел его в состав коалиционного военного кабинета в качестве лорда-хранителя печати. Он стал лидером Палаты общин. После победы лейбористов на парламентских выборах в 1945 г. Криппс вошел в состав правительства Эттли, получив сначала портфель министра торговли, затем - экономики, после чего - министра финансов.

Второй мой партнер по переговорам, Лоуренс Кэдбюри, к моменту переговоров являлся крупным фабрикантом в шоколадной промышленности. (Будучи в Москве, он побывал на кондитерских фабриках "Большевик" и "Красный Октябрь".) Занимал, как уже указывалось выше, пост одного из директоров Банка Англии, состоял в партии либералов, был директором и председателем правлений издательств и известных газет "Дейли Ньюс", "Ньюс Кроникл".

Главным вопросом стала оплата английских поставок в кредит. 20 июля Криппс посетил меня и передал ответ британского правительства, который был изложен в виде меморандума. Он предложил своему переводчику зачитать лишь первые три пункта как основные. Это привело к осложнению переговоров.

Мое исходное предложение предусматривало кредит на 100% поставок, хотя я знал, что англичане не примут этой цифры. Я снизил цифру до 2/3. Но и это их не устроило. Нам был предложен кредит на 60% поставок с оплатой остальных 40% наличными, вырученными от продажи советских товаров, которые будут поставляться Великобритании, что я принял. Я согласился также пока ограничить кредит суммой 10 млн фунтов стерлингов, с тем чтобы впоследствии рассмотреть вопрос о его увеличении. Величину процента на кредит советская сторона предложила ограничить 3% (английское предложение исходило из 3,5%). Касаясь срока погашения, я заявил, что советская сторона предлагает начать платежи не через год, а через три года, то есть в конце 1944 г., и производить их равными долями в течение пяти лет.

Кэдбюри обещал передать предложение в Лондон. Договорились, что тем временем советская сторона подготовит проект соглашения о кредите и клиринге. Затем были обсуждены отдельные статьи проекта соглашения. Кэдбюри заявил, что, как это понимает британская сторона, кредит предоставляется на 60% разницы между взаимными поставками. Я ответил, что наша договоренность с Криппсом предусматривает кредит для оплаты 60% всех британских поставок.

Кэдбюри возразил, что в документе, зачитанном переводчиком Криппса 20 июля 1941 г., в той части, где излагаются подробные условия расчетов, говорится о кредите на 60% от сальдо по взаимным поставкам. Я ответил, что была зачитана первая, основная часть документа, и теперь оказывается, что она находится в явном противоречии со второй частью.

11 июля пришел ответ из Лондона - это был полный отказ. Даже сам Кэдбюри чувствовал как бы неловкость, передавая его. Он добавил, что может вновь поставить вопрос перед Лондоном, однако, чтобы его усилия увенчались успехом, он должен на этот раз выставить какой-нибудь убедительный аргумент. Ему, например, помогли бы сведения о золотых, долларовых и стерлинговых резервах СССР. "Ведь британское правительство отклонило проект, учитывая, что, по имеющимся у него данным, СССР располагает большими золотыми резервами", - сказал он.

Мне стало ясно, что английская сторона ведет некую шахматную партию, рассчитывая использовать критическое положение нашей страны в тот период и нашу острую нужду в британских поставках в своих интересах. Но я вовсе не собирался говорить тоном просителя, находящегося в безвыходной ситуации. Ответил, что в основном для осуществления поставок в СССР британской стороне не потребуются золото или доллары, так как необходимые нам каучук, олово, джут, алмазы производятся в Британской империи. "Что касается сведений о золотых и прочих валютных запасах, - заявил я, - то я ими не располагаю, ибо этот вопрос находится в компетенции Наркомфина, а не Наркомвнешторга (хотя я, конечно, прекрасно знал этот вопрос). Но ту часть поставок, которая не покроется кредитом, мы согласны оплатить, в том числе и золотом", - добавил я.

Когда мы начали обсуждать спорные вопросы с Криппсом, я заметил, что если принять за основу принцип, выдвигаемый Британской стороной, то получилось бы, что советская сторона уплачивала бы наличными больше, чем 40%. К примеру, если британская сторона поставит товаров на 10 млн фунтов стерлингов, а советская сторона - на 3 млн фунтов, то, исходя из схемы Криппса, после подведения клирингового сальдо советской стороне пришлось бы оплатить наличными не 40% (4 млн фунтов), а 58% (5,8 млн), и кредит составил бы лишь 42% вместо согласованных 60%.

В ходе наших переговоров британский посол неоднократно прибегал к прямым угрозам. Я же учитывал, что грубость этого нажима никак не вязалась с заявлениями Черчилля об оказании Англией помощи Советскому Союзу в войне против гитлеровской Германии. В конце концов наша война стала ведь и частью "битвы за Англию". Это обстоятельство, полагал я, должно было доставлять определенное беспокойство самому Криппсу (как потом оказалось, так оно и было). Тем не менее в тот момент Криппс решил привести в исполнение одну из своих угроз - обратиться к Сталину с жалобой на неуступчивость наркома Микояна. 9 августа в Наркоминделе был получен следующий документ:

Британское посольство

Москва

9 августа 1941 г.

Дорогой г-н Молотов!

К этому письму я прилагаю меморандум по вопросу об экономических переговорах. Я просил бы Вас быть столь любезным, чтобы представить этот меморандум на рассмотрение Председателя Совета Народных Комиссаров. Как только Председатель сможет прочитать меморандум, я желал бы, чтобы вопрос был обсужден Председателем со мной. Я надеюсь, что таким образом мы сможем прийти к решению проблемы.

Весьма искренне Ваш

Р. Стаффорд Криппс.

Обсудив вопрос со мной, Сталин решил не принимать Криппса. 12 августа я направил Сталину и Молотову проект нашего ответного меморандума. В моем проекте был пункт о том, что за счет выручки от продажи советских товаров будет производиться также оплата по советским обязательствам, возникшим до советско-германской войны, в частности, СССР будет выплачивать проценты и погашать кредит 1936 г. Это было нам очень выгодно - и в той же мере невыгодно англичанам. Сталин был очень этим доволен. Это свело на нет весь эффект стараний посла С. Криппса.

12 августа Криппс был принят Молотовым, который заявил, что Сталин очень занят и просил его, Молотова, рассмотреть вопросы, поднятые послом. В ходе беседы Молотов подтвердил, что НКВТ имеет право покрывать свою задолженность по старым кредитам за счет поставок в Англию. Криппс заметил, что впервые при переговорах о новом кредите перед ним затрагивается вопрос о старых кредитах. Однако далее ему ничего не оставалось, как заявить, что ему предстоит лишь договориться с Микояном о деталях этого соглашения.

14 августа 1941 г. я представил в ЦК ВКП(б) проект соглашения с Англией о взаимных поставках товаров, кредите и клиринге. В препровождающем письме отмечал, в чем суть расхождений, и предлагал "запасные ходы" на случай неразрешимых разногласий с англичанами.

Основные разногласия по кредиту состояли в следующем:

По нашему проекту - срок пять лет, начало платежей - через три года, конец - через семь лет.

По английскому проекту - срок четыре года, начало платежей - через год, конец - через семь лет.

Стоимость кредита по нашему проекту - 3%, по английскому - 3,5%.

В тот же день состоялась новая беседа с Криппсом. Я сообщил, что советское правительство согласилось с предложенным британской стороной принципом расчета кредита в 60% от клирингового остатка. Я обратил внимание Криппса на то, что пункт "б" статьи 5 предусматривает погашение через клиринговый расчет советских обязательств, возникших до заключения настоящего соглашения, включая кредитное соглашение 1936 г.

После ряда согласований 16 августа мы с Криппсом подписали Кредитное соглашение. Вскоре было подписано и соглашение между Госбанком СССР и Банком Англии, которое регулировало все технические вопросы банковских операций, связанных с кредитным соглашением.

Как же рассудила позиции сторон в этом споре сама жизнь? В частности, чьи доводы были искусственными или чисто логическими, а чьи учитывали реальные политико-экономические факторы?

Соглашением от 16 августа 1941 г. сумма кредита была установлена в 10 млн фунтов. В июне 1942 г. она была увеличена на 25 млн фунтов, а в феврале 1944 г. еще на 25 млн фунтов. Всего к концу войны в Европе сумма кредита составила 60 млн фунтов.

16 апреля 1946 г. в английской Палате общин премьер-министром Эттли были обнародованы данные о поставках Великобритании Советскому Союзу за период с 1 октября 1941 г. по 31 марта 1946 г. Стоимость военных поставок составила 308 млн фунтов, гражданских поставок - 120 млн фунтов. Эттли пояснил, что приведенные данные относятся к тому, что было реально доставлено, без учета потерь в пути.

Относительно гражданских поставок премьер-министр указал, что они производились на основе соглашения от 16 августа 1941 г., по которому "советское правительство уплачивало 40% стоимости золотом или долларами и остальные 60% за счет кредита, предоставленного Правительством Его Величества". Как видно из этого заявления, британское правительство само не имело в виду ту схему, ради которой Криппс так ожесточенно ломал копья в ходе переговоров, а, наоборот, пришло к схеме, на которой настаивал я. Ход войны, основная тяжесть которой лежала на плечах Советского Союза, кровная заинтересованность Англии в успехах советского оружия в борьбе против общего врага - все это толкнуло британское правительство к признанию нашей правоты. Правда, чисто формально платежи исчислялись по схеме соответственно 40% и 60% от клирингового сальдо. По существу же, вся выручка от советского экспорта пошла на погашение кредита 1936 г. и лишь 0,5 млн фунтов на частичную оплату разницы между другими платежами сторон, не имевшими прямого отношения к британским поставкам.

На 29 сентября - 1 октября 1941 г. намечалась Московская конференция трех держав. 30 июля 1941 г. Сталин впервые принял личного представителя президента США Рузвельта - Гарри Гопкинса, которого сопровождал посол США Штейнгарт. В беседе принял участие Молотов как нарком иностранных дел.

Бывший государственный секретарь США Эдуард Р. Стеттениус пишет о Гарри Гопкинсе: "Это прямой, смелый и откровенный человек. Когда он приехал в Москву, то откровенно заявил, что американские сенаторы, американские конгрессмены не особенно склонны на большую помощь Советскому Союзу, потому что они не верят в то, что Советский Союз оправится от такого удара, который нанесли немцы Советской Армии в первоначальный период войны, но Рузвельт и его близкое окружение, поддерживая настроения простого американского народа, решили оказать помощь Советскому Союзу; с этой целью я и прилетел сюда к вам, чтобы договориться о том, в чем вы нуждаетесь, главным образом в военном снаряжении".

15 августа 1941 г. Сталин принял посла Америки Штейнгарта и посла Англии Криппса, которые передали ему личное послание Черчилля и Рузвельта, составленное ими во время их встречи в бухте Арджентия на Атлантическом океане. В послании, в частности, говорилось: "Мы воспользовались случаем, который представился при обсуждении отчета г-на Гарри Гопкинса по его возвращении из Москвы, для того, чтобы вместе обсудить вопрос о том, как наши две страны могут наилучшим образом помочь Вашей стране в том великом отпоре, который Вы оказываете нацистскому нападению. Для того, чтобы мы все смогли принять быстрые решения по вопросу о распределении наших общих ресурсов, мы предлагаем подготовить совещание в Москве, на которое мы послали бы высокопоставленных представителей, которые могли бы обсудить эти вопросы непосредственно с Вами".

Сталин заявил, что он приветствует предложение о созыве в Москве совещания представителей трех стран для распределения сырья и вооружения.

Началась подготовка к этому совещанию. Надо было определить, какие поставки и в какие сроки будут производиться из США и какие из Великобритании. 20 сентября 1941 г. я направил в ЦК ВКП(б) проекты писем Председателя делегации СССР на Московской конференции Председателям делегаций США и Англии. К письмам прилагались списки предметов вооружения, материалов и оборудования, поставку которых в Советский Союз из США и Англии мы считали необходимой в 1941 г. и в первом полугодии 1942 г. Списки включали 69 позиций до конца июня 1942 г., в том числе самолеты, танки, зенитные пушки, противотанковые ружья, алюминий, олово, свинец, сталь, станки, фосфор, армейские ботинки и сукно, пшеницу, сахар и т. д.

В записке указывалось, что список "включает все, о чем было решено", и одновременно обращалось внимание на то, что: вопрос по морскому флоту необходимо рассмотреть вместе с Кузнецовым, у которого есть своя заявка; вопрос о полевых радиостанциях надо рассмотреть с Пересыпкиным, который представил недостаточно конкретные предложения; по вопросу средств химической защиты войск Первухин представил заявку Молотову; поскольку в артиллерийских тягачах имеется большая нужда, хорошо бы их включить в список с поставкой в количестве 1000-1500 штук в месяц.

В то время мы считали, что после лошадиной тяги артиллерия переходит на механическую тягу и тягачи для этого подходят. Но скоро мы убедились в том, что наиболее хорошо отвечает требованиям войны артиллерия, перевозимая грузовиками, особенно "Студебеккерами". Эти машины имели отличную проходимость, могли быстро перебазировать даже тяжелые орудия, запас боекомплекта и орудийный расчет. Поэтому впоследствии от получения тягачей мы отказались и не заказывали их.

Гитлеровцы готовили наступление на Москву.

В связи с этим обострились разногласия внутри правящих кругов Англии и Америки в отношении СССР. 28 сентября 1941 г. в Москву прибыли для участия в конференции английская делегация во главе с лордом Бивербруком, и американская - во главе с Гарриманом. В тот же день Сталин принял их. В беседе принимали участие Молотов и Литвинов.

Советскую делегацию на конференции возглавлял Молотов. В нее входили: Ворошилов, Голиков (зам. начальника Генштаба Красной Армии), Кузнецов (нарком Военно-морского флота), Литвинов (депутат Верховного Совета СССР, много лет работавший наркомом иностранных дел), Малышев (зампред СНК СССР и нарком среднего машиностроения), Шахурин (нарком авиапромышленности), Яковлев (начальник Главного артиллерийского управления НКО) и я как зампред СНК СССР и нарком внешней торговли.

На открытии был утвержден порядок работы конференции и образовано 6 комиссий: Авиационная, Армейская, Военно-Морская, Транспортная, Медицинского снабжения и Комиссия сырья и оборудования. В эту последнюю от СССР вошел я, от Англии - Добби-Бетман (главный помощник секретаря в Министерстве снабжения), от США - Батт. Комиссии немедленно приступили к своей работе. В нашем распоряжении было всего два дня: 29 и 30 сентября. 1 октября предусматривалось заключительное заседание конференции.

Комиссия по сырью и оборудованию провела заседание 29 сентября и два заседания на следующий день. В них с советской стороны помимо меня участвовали Сергеев, Рыбак, Еремин, Борисенко, Шевелев, мой помощник Смоляниченко.

Надо сразу сказать о том, что работа комиссии протекала не без осложнений. Как в США, так и в Англии были деятели, выступавшие против предоставления нам какой-либо помощи. Некоторые из них до конца остались на этой точке зрения.

В связи с этим приведу слова Батта (с которым мне пришлось немало поспорить в комиссии), сказанные им в выступлении по американскому радио 2 ноября 1941 г. после возвращения из Москвы: "Пять недель тому назад президент поручил мне посетить Москву вместе с англо-американской миссией для совещания с русскими по вопросу оказания помощи Советскому Союзу. Я хочу признаться, что в то время я не был твердо уверен в целесообразности передачи России значительного количества материалов и оборудования, в которых мы нуждаемся в США. Как и многие другие американцы, я полагал, что русские являются хорошими сельскохозяйственными работниками, но плохими техниками. Казалось, что если мы отправим ценные станки и оборудование людям, которые не знают, каким образом их правильно использовать, то это будет равносильно тому, что мы их бросаем на ветер. Мне было известно также, что, по мнению многих военных экспертов, русское сопротивление измеряется днями. Я знал также, что многие американцы воздерживаются от оказания помощи России потому, что им не нравится советская форма государства. Мы возвратились в США с твердым убеждением, что русские в области механики изворотливые, способные, технически обученные". В заключение Батт призвал к увеличению и ускорению производства вооружений в США для удовлетворения потребностей Советского Союза.

На заседании 29 сентября 1941 г. я заявил, что для нас совершенно необходим алюминий, так как в связи с эвакуацией Днепропетровского завода, производившего 150 т алюминия в сутки, и небольших заводов на реке Волхов и в Кандалакше на Кольском полуострове мы по существу остались без алюминия. Потребность же наша в нем составляла 4000 т в месяц и, кроме того, ежемесячно требовалось 500 т дюралюминия.

В ответ Батт сказал, что "к осени 1942 г. предполагается производство алюминия в США довести до 1400 млн фунтов, а потребность военной промышленности к этому времени будет 1200 млн фунтов, то есть к этому времени США будут в состоянии иметь экспортный излишек. Однако это не решает вопроса о немедленной помощи СССР в ближайшие месяцы".

Тогда мне пришлось напомнить, что основным вопросом является обеспечение поставок именно в ближайшие месяцы, то есть с октября 1941 г. до июня 1942 г. "Нас интересует, - сказал я, - какие поставки в СССР будут в этот период сверх 5000 т, отгруженных из Англии в сентябре, и 500 т дюралюминиевого проката из США". Бетман заявил, что "Великобритания производит незначительное количество алюминия и основную часть своей потребности в нем импортирует, причем на авиационную промышленность идет около 95% всех ресурсов алюминия. Так что дальнейшее увеличение поставок алюминия из Соединенного Королевства в СССР может иметь место лишь за счет уменьшения поставок самолетов".

На этом же заседании мы обменялись мнениями по вопросу поставок в Советский Союз олова, свинца, молибденового концентрата, кобальта, магниевых сплавов, никеля, меди и другого необходимого нам промышленного сырья. Когда обсуждался вопрос о поставках никеля, наша потребность в котором была 800 т в месяц, Батт заявил, что Америка удовлетворяет свою потребность в никеле импортом из Канады и надеется получить его из Советского Союза. На вопрос Бетмана, имеется ли у нас производство никеля, я ответил утвердительно, но подчеркнул, что в связи с военными действиями находившийся на Кольском полуострове завод мы были вынуждены эвакуировать на Урал.

При обсуждении вопроса о феррохроме Батт спросил: можно ли сейчас поднять вопрос о поставках хромовой руды из СССР в США? Я ответил утвердительно, сказав, что "это возможно и пароходы, которые будут привозить импортные товары из США в СССР, могут обратно возвращаться с грузом хромовой руды". Говоря далее о наших потребностях в стали, я заметил, "что испрашиваемая нами на импорт сталь связана с потерями нашего производства стали в Запорожье".

По вопросу экспорта нефтепродуктов договорились устроить встречу соответствующих советских специалистов 30 сентября, в 11 часов утра. Последним на этом совещании обсуждался вопрос о поставках металлорежущих станков, наша ежемесячная потребность в которых выражалась в 1200 штук, и Амторг уже выдал заказы на 5 млн долларов на все предложения американских фирм.

На этом ввиду позднего времени и сложности затронутых вопросов я предложил заседание прервать и дальнейшую работу перенести на следующий день. Борисенко поручил разобраться с вопросами о поставке станков и доложить на следующем заседании комиссии.

30 сентября 1941 г. заседание комиссии возобновилось. Докладывая о ситуации, Борисенко заявил: "Приходится, к сожалению, сказать, что пока нашим представителям были названы неприемлемые сроки поставок, подавляющее большинство из которых падает на вторую половину 1942 г., а нам требуется поставка станков в первую очередь в 1941 г." Встал вопрос о приоритете на станки американского производства. Американцы интересовались, для какой цели предназначаются эти станки (для производства пулеметов, винтовок или запчастей для других родов оружия). Я ответил: "Главным образом, станки нам необходимы для производства снарядов. Как известно, на снаряды мы не даем импортных заявок. Кроме того, станки мы ввозили и до этого. Выставленная нами заявка на станки является минимальным требованием и, судя по значительному объему производства станков в США, заявка является вполне осуществимой". Бетман заметил, что по получении подробных данных плановые организации в Лондоне и Вашингтоне смогут решить вопрос о распределении станков между тремя странами. Тогда я спросил: "Почему нельзя этот вопрос разрешить в Москве на настоящей конференции, которая специально созвана для этой цели?" В ответ на это Батт заметил: "Вопросы планирования могут разрешаться лишь в Вашингтоне или Лондоне".

Как видно, представители Англии и США порой не стремились к быстрому решению проблем и при первой возможности старались создать в этом ненужные трудности.

Так было и когда обсуждался вопрос о поставках нам ежемесячно по 50 штук электрических печей. Батт сразу же заявил, что необходимы спецификации, и предложил, чтобы они "были рассмотрены в США между Амторгом и промышленниками, производящими электропечи". Когда же я в ответ на это сказал, что вопрос о возможности поставки 50 штук печей зависит от правительства, которое осуществляет контроль над производством, Батт разразился такой тирадой: "Американское правительство пишет о твердом решении оказать всяческую помощь Советскому Союзу. Это принципиальное решение правительства является решающим и более существенным, чем вопрос о поставке 50 электропечей". "Несомненно, принципиальное решение американского правительства об оказании Советскому Союзу всяческой помощи весьма важно и было принято советской стороной с большим удовлетворением, но если этим принципом или его повторением ограничить работу нашей комиссии, то ее создание не было бы целесообразным", - сказал я в ответ Батту. "Смысл этих сказанных г-ном Гарриманом слов, заключается не в том, чтобы их повторять, а в том, чтобы комиссия практически разрешила вопрос о помощи Соединенных Штатов Советскому Союзу". Поставка 450 печей в течение 9 месяцев является одним из вопросов практического осуществления принципиального решения американского правительства".

Вечернее заседание комиссии началось с заявления Бетмана, начало и конец которого были не совсем обычными. Поскольку оно в какой-то мере может свидетельствовать об атмосфере, в которой проходила работа комиссии, приведу его полностью, в том виде, как оно было записано моим помощником Смоляниченко:

"В начале заседания Бетман заявил, что он хочет сделать несколько общих замечаний. На предыдущем заседании он был удручен грустным выражением лица Микояна, вызванным постоянным упорством американских и британских делегатов в отношении благоразумных запросов, выставляемых советской стороной. Он сказал, что, искренне желая оказать всяческую помощь Советскому Союзу, он принимает упрек Микояна, что британская и американская стороны недостаточно конкретны в своих предложениях, однако на это он может ответить, что продуктивность взаимных усилий определяется не только тем, что делается на данном заседании комиссии, но главным образом результатами переговоров, а эти результаты могут быть значительно лучшими, если тов. Микоян будет чаще улыбаться".

А почему, собственно говоря, от меня ожидали улыбок? Враг захватывал огромные пространства нашей страны, рвался к Москве и Ленинграду, а новоявленные друзья и союзники пытались использовать наше отчаянное, по их мнению, положение, чтобы продиктовать нам выгодные для них, но тяжелые для нас условия помощи в борьбе против общего врага. Я был огорчен успехами врага и возмущен поведением друзей, иногда выглядевшем как шантаж. Странно было ожидать, что мое лицо будет радужным или тем более веселым. Надо сказать, американцы вели себя гораздо лучше в этом отношении. Правда, возможности США превосходили британские значительно. И все же я счел это замечание насчет полезности моих улыбок для достижения договоренности неуместной шуткой.

На следующий день, 1 октября 1941 г., конференция трех держав закончила свою работу.

Согласно протоколу от 1 октября 1941 г. США и Англия обязывались в период с момента подписания протокола и до июля 1942 г. поставлять Советскому Союзу ежемесячно: 400 самолетов, 500 танков, а также алюминий, олово, свинец, некоторые виды обмундирования и т.д. Все это лишь в незначительной части удовлетворяло наши потребности.

3 октября 1941 г. я принял Гарримана и имел с ним часовую беседу. На ней с американской стороны присутствовали Батт и Браун, с советской - мой заместитель по Наркомвнешторгу Крутиков и помощник Смоляниченко. Гарриман заявил, что уже сказал Сталину о своем намерении вернуться в Штаты, чтобы на месте "способствовать практическому выполнению взятых в Москве обязательств. Сталин ответил на это согласием".

Далее Гарриман заявил, что по некоторым позициям списка советских заявок потребность Советского Союза не требует никаких дополнительных пояснений или данных, в частности о потребности в танках и самолетах. Также по алюминию в связи с потерями Советским Союзом заводов по его производству. "Что же касается станков, то здесь возможны некоторые затруднения, связанные с тем, что расширение американского производства в основном тормозится недостатком станков. Станки являются узким местом в США".

Гарриман также сказал, что "некоторые затруднения будут вызваны также вопросом предоставления тоннажа для перевозок. Кроме того, есть еще ряд других вопросов, как, например, вопрос относительно поставки алюминия, если его связать с общей программой США по производству самолетов. Этот вопрос заключается в том, предоставлять ли Советскому Союзу готовый алюминий, этим самым задерживая производство готовых самолетов, или компенсировать поставки алюминия поставками самолетов". Помимо этого, так заявил Гарриман, "есть еще один открытый вопрос - это поставка 10 000 грузовых автомобилей".

Затем Гарриман попросил меня высказаться относительно сделанного им предложения. Я сказал, что с удовольствием отмечаю тот факт, что Гарриман сразу же приступил к работе по практическому осуществлению решений комиссии. Отметил, что готов принимать его представителя Брауна, и отметил, что присутствие самого Гарримана в Москве весьма желательно и чем скорее он возвратится, тем будет лучше.

Добавил, что "наша заявка в 10 000 грузовиков в месяц даже меньше того количества грузовиков, которое требуется в связи с войной, в частности, для переброски войск, особенно если учесть тактику немцев, перебрасывающих свои войска с одного участка на другой".

По окончании работы конференции в честь ее участников в Кремле был дан обед. Представляет интерес сказанное по этому поводу Баттом в его выступлении по американскому радио, о котором я уже упоминал: "Как бы мне хотелось в достаточно полной мере описать обед, который Сталин дал в честь нашей миссии в Кремле. Самым замечательным была сама атмосфера. Это состоялось в момент, когда не более чем в ста милях от Москвы происходило одно из величайших сражений в истории человечества. И несмотря на это, мы сидели в этой огромной зале вместе со Сталиным, его офицерами и официальными представителями. Сам Сталин произвел на нас впечатление разумного, поразительно осведомленного человека. Во время обеда и в течение последовавшего вечера большое впечатление на нас произвела их твердая уверенность и полная вера в свои силы. Кругом царила атмосфера уверенности, спокойствия, решительности и непоколебимого духа".

30 октября Рузвельт в письме Сталину писал: "Все военное имущество и все виды вооружения мною одобрены, и я приказал по возможности ускорить доставку сырья... Для того, чтобы устранить возможные финансовые затруднения, немедленно будут приняты меры, которые позволят осуществить поставки на сумму до 1 млрд долларов на основе закона о ленд-лизе..."

Надо сказать, что эта сумма была достаточной только для оплаты той части поставок, которые США согласились дать нам сразу после начала войны, включая заказы по июнь 1942 г. Но и это, конечно, было важно. Сталин ответил, что советское правительство выражает ему свою глубокую признательность.

Таким образом, Московская конференция трех держав 1941 г. ускорила решение вопроса о распространении на СССР закона США о ленд-лизе. Указание это было дано Рузвельтом 7 ноября 1941 г.

Глава 34.
Опасные дни Москвы

Прежде всего несколько слов о налетах гитлеровцев на Москву. Как известно, первый раз гитлеровцы совершили налет на Москву в ночь с 21 на 22 июля 1941 г., через месяц после начала войны. Тогда было сбито над столицей 17 самолетов фашистов.

Я знаю всего шесть случаев, когда авиабомбы попали на территорию Кремля, где я жил и работал весь период войны.

Одна бомба попала в Кремлевский дворец, пробила все этажи, но не разорвалась. Одна упала на брусчатку около одной из церквей, разорвалась, но, кроме образовавшейся воронки, ущерба не причинила. Так же не принесла ущерба, кроме воронки, бомба, разорвавшаяся в сквере напротив Оружейной палаты. Однажды, во время совещания, проводимого у меня в кабинете, на втором этаже здания правительства, окна которого выходили на Ивановскую площадь Кремля, около Царь-пушки на брусчатке площади разорвалась бомба. Особых повреждений не было. У меня в приемной часть стекол были выбиты воздушной волной. Как-то я шел в Кремле вдоль кремлевской стены по направлению к Спасским воротам. Внезапно я и сопровождающий чекист были сбиты с ног. Упали удачно на бок и не пострадали. Оказалось, что бомба взорвалась на Красной площади, около Спасской башни, и убила двух человек.

Но попадание авиабомбы в Кремлевский арсенал было ужасным. Случилось так, что в этот раз ПВО не предупредило заблаговременно о налете. На втором этаже арсенала была столовая, в которой в момент объявления воздушной тревоги ужинали бойцы гарнизона. По сигналу "Тревога" они стали выходить из столовой и спускаться вниз по винтовой лестнице. В результате погибло 30 человек. Около ворот арсенала прикреплена доска с именами погибших бойцов. На Красной площади, поблизости от Мавзолея, также взорвалась авиабомба, но ущерба Мавзолею не причинила. Саркофага же с телом Ленина там не было. Он заблаговременно был вывезен и хранился в надежном месте.

Однажды, часов в 8-9 вечера, я был дома в Кремле. У нас находился приехавший с фронта брат моей жены Гай Туманян. Собирались пообедать и поговорить. Вдруг раздался оглушительный взрыв. Шкаф в комнате чуть не упал. Сразу же позвонил коменданту Кремля. Он доложил, что бомба разорвалась на Старой площади. Там было здание ЦК партии, а напротив дом, в котором размещался Минвнешторг. В это время его аппарат был эвакуирован, а в Москве оставалась оперативная группа, около 30 человек. Машина моя стояла у подъезда, и я сразу же поехал туда. Здание ЦК полыхало как факел. Пожар был невероятно сильным. Потом выяснилось, что причиной тому было наличие большого количества фанеры, покрытой лаком. Ею были облицованы стены кабинетов.

Следует сказать, что в результате взрыва этой бомбы в ЦК погиб находившийся там молодой талантливый писатель-драматург Афиногенов. Он был эвакуирован в Куйбышев, а в этот роковой для себя день приехал в Москву и пришел в ЦК.

Здание Минвнешторга не пострадало. Когда я был на площади и смотрел на пожар, кругом стоял невероятный грохот - стреляли зенитки всех калибров, по ночному небу шныряли лучи прожекторов, перекрещиваясь друг с другом, они выхватывали из темноты силуэты фашистских самолетов, которые еще продолжали летать над Москвой. В подвальном этаже здания Наркомвнешторга я заблаговременно дал указание организовать бомбоубежище, но сам в нем никогда не бывал. Поэтому, воспользовавшись случаем, решил посмотреть, как его оборудовали и как в нем чувствуют себя мои сотрудники. Оказалось, что, кроме деревянных скамеек и двухъярусных лежаков наподобие нар, там ничего не было. Ни минеральной воды, ни чая. Словом, никаких, даже самых минимальных удобств. Рассердившись, я дал указание в суточный срок оборудовать убежище так, чтобы в нем можно было и отдохнуть и поработать во время бомбежки.

Сам я во время бомбежек всегда оставался в рабочем кабинете и продолжал заниматься делами. Со мной оставался один из помощников, Барабанов или Смоляниченко, и прикрепленный для охраны чекист Селезнев. Оба работали со мной много лет (Александр Барабанов - почти 40 лет). Всех остальных я отправлял на время бомбежки в убежище. Во время бомбежки стекла в моем кабинете дрожали, но не разбились ни разу.

К концу сентября 1941 г. положение советских войск на центральном стратегическом направлении резко ухудшилось.

* * *

Осенью 1941 г. положение на фронте стало особенно тяжелым. Отступая, наши войска, ослабевшие, измученные в боях, встали недалеко от Москвы, в ее окрестностях. В это время на марше из Сибири и с Урала было много хорошо оснащенных и обученных дивизий, укомплектованных полностью. Но по графику движения первые эшелоны с этими войсками могли прибыть только через несколько дней, а вся масса войск - через месяц. Никаких других резервов у командования под Москвой фактически не было. Мы также не знали, есть ли такие резервы у фашистов и как близко они находятся от линии фронта. Если близко, то они имели шанс ворваться в Москву. Вопрос по существу решался тем, кому раньше удастся подбросить резервы. Так решалась судьба Москвы.

Этот вопрос подвергся конкретному обсуждению 16 октября утром. Обычно мы работали до 5-6 часов утра. С точки зрения военного времени это было удобно, потому что к вечеру собирались все сведения от командующих фронтов и штаба. На работу мы приходили часов в 10 утра. Сталин приходил немного позже, около 12.

16 октября, утром, вдруг будит меня охрана (семья - кроме двух старших сыновей - была на даче, от которой немецкие мотоциклисты были замечены в 25-30 км) и сообщает, что Сталин просит зайти к нему в кабинет. Тогда в его кабинете собирались и члены ГКО и Политбюро. В восемь меня разбудили, а в 9 часов утра нужно было быть у Сталина. Все вызванные Сталиным уже собрались: Молотов, Маленков, Вознесенский, Щербаков, Каганович. Сталин был не очень взволнован, коротко изложил обстановку. Сказал, что до подхода наших войск немцы могут раньше подбросить свои резервы и прорвать фронт под Москвой. Он предложил срочно, сегодня же эвакуировать правительство и важнейшие учреждения, выдающихся политических и государственных деятелей, которые были в Москве, а также подготовить город на случай вторжения немцев. Необходимо назначить надежных людей, которые могли бы подложить взрывчатку под важнейшее оборудование машиностроительных заводов и других предприятий, чтобы его не мог использовать противник в случае занятия Москвы для производства боеприпасов. Кроме того, он предложил командующему Московским военным округом генералу Артемьеву подготовить план обороны города, имея в виду удержать если не весь город, то хотя бы часть его до подхода основных резервов. Когда подойдут войска из Сибири, будет организован прорыв, и немцев вышибут из Москвы.

Сталин сказал, что правительство и иностранные посольства надо эвакуировать в Куйбышев, а наркоматы - в другие города. Он предложил Молотову и мне вызвать немедленно всех наркомов, объяснить им, что немедленно, в течение суток необходимо организовать эвакуацию всех наркоматов.

Мы согласились с предложением Сталина. Обстановка требовала немедленно принять меры. Только, видимо, надо было это делать раньше и спокойнее, но мы не могли всего предвидеть. Тут же я вышел в комнату Поскребышева и позвонил управляющему делами Совнаркома СССР, чтобы тот вызвал всех наркомов. По нашим расчетам, через 15 минут они должны были уже быть.

Сталин предложил всем членам Политбюро и ГКО выехать сегодня же. "Я выеду завтра утром", - сказал он. Я не утерпел и по своей вспыльчивости спросил: "Почему, если ты можешь ехать завтра, мы должны ехать сегодня? Мы тоже можем поехать завтра. А, например, Щербаков (секретарь МК партии) и Берия (НКВД) вообще должны организовать подпольное сопротивление и только после этого покинуть город". И добавил твердо: "Я остаюсь и завтра поеду вместе с тобой". Другие молчали. Вообще, постановка этого вопроса была так неожиданна, что не вызвала никаких других мнений.

Сталин не возражал против такого частичного изменения плана и перешел к решению конкретных задач подготовки города на случай прорыва немцев, уточнения, какие заводы следует заминировать (автомобильный, по производству боеприпасов и др.).

В тот же день, 16 октября 1941 г., было принято постановление ГКО, предусматривающее начать немедленную эвакуацию из столицы, а в случае появления в городе фашистских танков взорвать важнейшие объекты, за исключением метрополитена, водопровода и канализации.

Была образована комиссия по спецмероприятиям в составе: Серов (заместитель Берия в НКВД), Попов (председатель Мосгорисполкома), Черноусов (председатель Президиума Верховного Совета РСФСР). В районах города были образованы тройки, отвечающие за проведение спецмероприятий. Первоначально предусматривалось вывести из строя путем взрыва или механической порчи 1119 предприятий, из них 412 оборонного значения, но уже 20 октября этот список был сокращен до 335 предприятий.

Мы с Молотовым встретились с наркомами, объяснили положение. Наркомы были буквально ошарашены самим фактом эвакуации, которая должна осуществляться за один день. Тевосян, нарком черной металлургии, сгоряча заявил, что эвакуироваться не будет. Он, видимо, не допускал даже мысли, что мы можем потерять Москву, и был убежден, что эвакуироваться не надо. Ему казалось неправильным, что все правительство уезжает. Я остановил его, сказав, что ему не все видно и не ему этот вопрос решать. "Лучше бы подумал, как хорошо организовать выезд из Москвы своего наркомата", - заявил я. Быстро составили четкий план действий, где старались все предусмотреть.

Генштаб и Наркомат обороны по предложению Сталина эвакуировались в Арзамас. Продумали вопрос о том, чтобы быстро на местах всех разместить и начать работать. Кагановичу поручили обеспечить подвижным составом эвакуацию. Кроме того, было решено, чтобы успокоить население, выдать на заводах 2-недельный заработок.

Запомнился такой разговор с Кагановичем. Когда мы вместе с ним спускались в лифте, он сказал мне такую фразу, которая меня просто огорошила: "Слушай, когда будете ночью уезжать, то, пожалуйста, скажите мне, чтобы я не застрял здесь". Я ответил: "О чем ты говоришь? Я же сказал, что ночью я не уеду, мы поедем со Сталиным завтра, а ты уедешь со своим наркоматом".

Через несколько часов я зашел к Сталину в кабинет. На столе лежала рельефная карта западной части Москвы, до Бородинского моста через Москву-реку, где были обозначены первый и второй оборонительные рубежи и возможные немецкие позиции во время городских боев. Там был отмечен и водный рубеж, на котором должны быть укрепления. На подходе к Москве, на окружной железной дороге, также должны быть воздвигнуты укрепления. Генерал Котенков указкой показывал Сталину и разъяснял, как будут отходить войска, как будет организована круговая оборона Москвы, сколько времени можно будет продержаться.

Мы все время проверяли ход выполнения решения об эвакуации. Каганович составил план отъезда наркоматов. Он звонил чуть ли не каждый час и докладывал, как идет эвакуация.

Все было очень быстро организовано и шло нормально.

Было решено, что следующим утром фабрично-заводская молодежь и техникумы пешим ходом эвакуируются из Москвы на Восток. Был составлен план их движения.

Кроме того, было поручено Щербакову выделить из партийных работников Москвы тех людей, которые должны в случае занятия Москвы немцами вечером перейти на нелегальное положение, установив адреса, связи - одним словом, уйти в подполье, что и было сделано.

Несколько часов я поспал. На следующий день, около 10 утра, на машине решил заехать на автозавод, который должен был быть заминирован. Накануне вечером директор этого завода Лихачев и председатель заводского комитета Крестьянинов позвонили мне о том, что Госбанк отказывается выдать деньги для выплаты зарплаты рабочим, и просили вмешаться в это дело. Я сразу же позвонил в Госбанк, распорядился. Мне ответили, что наличность денежных знаков уменьшается, но, конечно, решение они выполнят.

Подъезжая к заводу, увидел около заводских ворот 5-6 тыс. рабочих. Похоже, идет неорганизованный митинг. У самого входа на завод Лихачев и Крестьянинов ругаются, причем на родном "матерном" языке. Я впервые услыхал, как Лихачев разговаривает с рабочими, и спросил: что происходит, почему столько народу собралось? Лихачев объяснил, что рабочие хотят пойти в цеха работать, а он не может их пустить, так как завод заминирован. Тут рабочие узнали меня, и отовсюду посыпались вопросы: что происходит в Москве, почему правительство удрало, почему секретарь парткома завода и секретарь комитета комсомола тоже удрали? Почему никто ничего не объясняет, почему на завод не пускают?

Я выслушал спокойно, потом сказал: "Товарищи, зачем возмущаться? Война идет! Всякое может быть. Кто вам сказал, что правительство убежало из Москвы? Это - провокационные слухи, правительство не убежало. Кому надо быть в Москве, находится в Москве, Сталин в Москве, Молотов тоже и все те люди, которым необходимо быть здесь. А уехали наркоматы, потому что им нечего в Москве делать, когда фронт подошел к стенам города. Они должны руководить промышленностью, хозяйством страны. Это удобнее делать не во фронтовом городе. Нас можно упрекнуть только в том, что этого раньше не сделали. Сейчас это делается вполне продуманно, по указанию ГКО, ЦК партии и Совнаркома, то есть так, как это положено. А вы почему шумите? - спросил я. - Вам же выдано жалованье за две недели вперед? И сегодня, хотя вы и не работаете, жалованье получили. Сейчас от вас требуется полное спокойствие, подчинение распоряжениям власти, которые вытекают из военной обстановки. Спокойствие и организованность для отпора врагу и защиты Родины. Я прошу вас разойтись по домам и не нападать на директора, потому что он не решает этого вопроса, а только выполняет указания правительства". Постепенно рабочие успокоились и стали расходиться.

Потом, когда мы зашли в цех, я стал спрашивать Лихачева, как дела на заводе. Он ответил, что у станков оставлены надежные товарищи-коммунисты. Они полностью проинструктированы, и, если получат приказ, станки будут взорваны. Я видел этих рабочих: строгие, организованные, не проявляющие никакой паники, хотя обстановка была крайне напряженная. Население города в целом вело себя спокойно, не было видно панических проявлений, все были уверены, что фашисты не прорвутся в Москву.

Двое моих сыновей были в армии. Старший Степан еще до войны поступил в военно-воздушное училище. Он как раз его заканчивал, а другой, Владимир, бросил десятилетку и ушел в начале войны при моем одобрении в армию. Осталось трое школьников и жена.

Управление охраны передало мне, что моя семья поедет в поезде ЦИК, где ехали Калинин, Димитров (Коминтерн) и товарищи из ЦК. Там будут оставлены места для всех членов моей семьи. Поезд отправлялся в 7 часов вечера 17 октября. Около пяти часов я позвонил жене (она с детьми была уже в нашей кремлевской квартире) и сказал, чтобы она собрала ребят, через час будет машина, и они поездом поедут в Куйбышев. Она была огорчена очень: "Как, куда, зачем? Какие вещи можно взять с собой?" Я ответил, что сейчас не время рассуждать, надо немедленно собираться, что нужно взять носильные вещи для детей и для себя, притом поменьше. Она все сделала. У меня и мысль в голову не пришла, чтобы их проводить. Каждая минута была дорога для работы. Потом жена рассказывала, как они ехали в этом поезде, видели Калинина, Димитрова и других.

Хрулев часто мне звонил, а услышав от кого-то, что будто бы я уезжаю, зашел ко мне. Я успокоил его, сказав, что пока Сталин здесь, я не уеду. Он попросил разрешения тоже остаться с нами. Я подумал и решил, что он правильно говорит, потому что в случае каких-либо экстренных обращений с фронта он очень пригодится. Я сказал: "Оставайтесь, Сталину я скажу, можете сами к нему не обращаться".

Потом мы - члены Политбюро - снова собрались, чтобы узнать, как идет эвакуация. Выполнялось все так, как было намечено, а главное - с фронтов не было тревожных вестей: разведка ни о каких передвижениях немецких войск под Москвой не доносила. И, конечно, в этот день мы не уехали. И вообще эта мысль об отъезде узкой группы руководителей отпала. Все остальные: Андреев, Каганович, Калинин, Вознесенский отбыли в Куйбышев.

Положение на фронтах в целом стало стабилизироваться, под Москвой тоже. Новые наши войсковые соединения из Сибири приближались к Москве, что уменьшало опасность возможного прорыва немцев.

Когда наркоматы были эвакуированы из Москвы в восточные районы страны, Совнарком переехал в Куйбышев. На Вознесенского было возложено руководство Совнаркомом в Куйбышеве. В один из приездов Вознесенского в Москву Сталин дал ему документ - по нему Вознесенский получал право решать любые вопросы касательно деятельности наркоматов и наркомов, которые обязаны были выполнять его указания. Фактически Вознесенский выполнял функции Председателя Совнаркома в эвакуации. Он остался очень доволен этим, однако был не в состоянии подчинить себе все наркоматы, поскольку те разместились в разных городах, а связь их с Куйбышевым была плохая, и телеграфная, и железнодорожная, и воздушная. С другой стороны, эти города имели хорошую связь с Москвой. Поэтому каждый из членов ГКО давал прямые указания наркомам и рассматривал просьбы, минуя Куйбышев. Вообще отношения в тот период у Вознесенского со Сталиным были нормальные.

Сталин предложил Молотову выехать в Куйбышев, побыть там некоторое время, посмотреть, как Вознесенский осуществляет руководство делами, как там Совнарком устроился, как работает.

Молотов согласился, но добавил: "Пусть и Микоян со мной поедет". Я прямо взвился: "Что я, хвост, что ли, твой? Я здесь имею связь по телефону со всеми областями, я веду большую работу, получаю информацию, выполняю все, что нужно". Я помогал Сталину, передавал его указания на места. И с Куйбышевым связь имел, и с другими городами, где находились наркоматы. Наркомы прилетали в Москву, мы встречались с ними. Мой наркомат был эвакуирован в Ульяновск. Больше половины наркоматовских работников было распущено, годные к военной службе добровольцами пошли на фронт. Своего первого заместителя Крутикова я направил в Ульяновск во главе наркомата с правом управлять им. Через несколько дней небольшую группу работников наркомата предполагал вернуть в Москву. Поэтому я сказал, что через эту группу могу связь держать с Ульяновском и руководить внешней торговлей.

Но вот тогда Сталин решил поддержать Молотова и сказал, чтобы я ехал с ним. "Почему бы тебе не поехать?" - настойчиво говорил он, и я понял, что дальше упорствовать невозможно. Злой за это на Молотова, я промолчал, и мы поехали.

В Куйбышеве собрали заседание Совнаркома, я ознакомился с работой наркоматов, по телефону кое-как созвонился с наркомами, которые разместились в других городах.

Через 5 дней Сталин вызвал меня с Молотовым обратно в Москву.

У нас сложилось впечатление, что Вознесенский делал все необходимое в тех условиях, и наш отъезд не мог нанести ущерба его работе. Вознесенский остался работать в Куйбышеве.

Вознесенский пришел в руководство, когда Сталин разуверился в Межлауке - очень хорошем человеке, прекрасном работнике, занимавшем пост председателя Госплана. Он добился его ареста, и встал вопрос о новом руководителе. В верхушке самого Госплана не нашлось подходящей кандидатуры. Искали на местах. Тогда Жданов на запрос Сталина назвал кандидатуру председателя ленинградского госплана Вознесенского - образованного экономиста, хорошего работника.

Мы его не знали. Хотя он учился в Институте красной профессуры в момент острой борьбы с правым уклоном, нам не было известно какое-либо из его выступлений в прессе или на собраниях против уклона за нашу линию. За правый уклон он также не высказывался. При таких его способностях и активности это было немножко странно.

Но Жданов его хвалил, к тому же Вознесенский не был связан с центром. Молодой человек, его выдвижение будет полезным в том смысле, что его не постигнет участь Межлаука, думал я.

19 января 1938 г. Вознесенский был утвержден председателем Госплана. В Госплане он очень хорошо себя показал, понравился Сталину. Грамотный человек, говорил толково, вдумчиво, он сразу завоевал высокое положение. Сталин увлекся им и сделал такой шаг, который был для нас непонятен: через год или полгода Сталин объявил его своим первым замом по экономическим вопросам в Совнаркоме. Таким образом, в области экономики Вознесенский ставился над всеми нами и над Молотовым как первый человек после Сталина в этой области.

Некоторые члены Политбюро были недовольны этим шагом: председателя Госплана, у которого вся экономика, делать еще и первым замом, то есть освобождать от всякого контроля (Сталин же не мог сам контролировать!) было неправильно. Если бы он был просто замом и председателем Госплана, то был бы под контролем других заместителей, так как был бы на равном положении с нами.

К тому же, как только Сталин начал его возносить, амбициозность Вознесенского становилась очевидной: он стал проявлять высокомерие по отношению к остальным товарищам.

Вознесенский не имел опыта управления хозяйством, он никогда не был ни директором завода, ни секретарем обкома, ни наркомом. Поэтому стиль его работы был несколько канцелярским, бумажным. Для него имел большую силу план. Он недостаточно понимал, что мало принять даже очень хороший план, что главное - обеспечить его выполнение.

В начале войны хороший план составить было очень трудно. Мы теряли город за городом, эвакуировали предприятия и заводы, где производилось вооружение, не вовремя вводились в действие эвакуированные заводы, в результате срывались военные задания. Вознесенский ежемесячно составлял план, причем так, что план текущего месяца превышал план предыдущего. Фактическое же выполнение плана в первые 7-8 месяцев войны шло наоборот: план шел по графику вверх, а его исполнение вниз. Это было следствием того, что украинские заводы, особенно харьковские, перестали производить вооружение. То же самое было с Тулой - большим центром по производству оружия. Оборудование заводов Тулы было или на колесах или прибыло в места, где не было необходимого количества зданий, чтобы его установить. Нужно было строить новые корпуса, налаживать работу. Словом, хотя и работали быстро, оперативно, но большие расстояния и возникающие трудности на несколько месяцев выбили из строя многие предприятия. Выпуск продукции не был начат, пока не был закончен монтаж оборудования. А Вознесенский считал, что неудобно во время войны уменьшать план. Это было его ошибкой. Ведь это был нереальный план.

Я помню, как-то в январе 1942 г. сидели у Сталина Берия, я и Маленков. Берия - хитрый человек, умел так поставить вопрос, чтобы не выдать свои тайные цели. Речь шла о том, что плохо с вооружением, винтовок не хватает, пушек не хватает.

Сталин возмутился: "Как же так, в чем дело?"

Берия, заранее подготовившись к этому вопросу, показал диаграмму по месяцам. Это был утвержденный Вознесенским план по производству винтовок, пулеметов, пушек, боеприпасов, и там же указывалось фактическое исполнение этого плана. Была поразительная картина: план растет из месяца в месяц, это успокаивает правительство, а фактическое производство уменьшается. "До чего же мы дойдем? Когда будет этому конец? Когда начнется подъем производства?" - возмущался Берия. Он говорил, что методы руководства Вознесенского канцелярские: вызывает своих работников, устраивает совещания, навязывает план, но не может обеспечить его выполнения. А ведь любой план без обеспечения его выполнения абсурден.

Это, естественно, вызвало тревогу у Сталина. "А как быть?" - спросил он. "Не знаю, товарищ Сталин", - говорит Берия. Тогда Сталин предложил Берия взять на себя руководство этим делом.

"Товарищ Сталин, не знаю, справлюсь ли с этим делом, - ответил Берия. - Я неопытный в этих делах". "Здесь не опыт нужен, - твердо сказал Сталин, - нужна решительная организаторская рука. Рабочую силу можно отобрать из арестованных, особенно из специалистов. Привлечь можно МВД, дисциплину навести на заводах. Но вы дайте план реальный, вызовите директоров заводов, наркомов, дайте этот реальный план им и проверяйте исполнение".

Берия, конечно, этого и хотел, для этого и диаграмму подготовил. Было решено Вознесенского отстранить от руководства, возложив это дело на Берия. К Берия в подчинение перешел нарком вооружения СССР Устинов, который прекрасно знал дело, - ему нужна была только помощь со стороны правительства в обеспечении рабочей силой и материалами, а Берия мог это сделать. Производством боеприпасов ведал Ванников.

Ванников был арестован еще Ежовым и находился в тюрьме, когда началась война. Ванников и Берия вместе учились в Бакинском техническом училище и были друзьями в юношестве. Я тоже знал Ванникова по Баку. Берия при моей поддержке уговорил Сталина освободить Ванникова из тюрьмы и назначить наркомом боеприпасов. Ванников, очень способный организатор, был когда-то директором тульских заводов вооружения, оттуда был выдвинут в наркомат и теперь вновь возвращен на свое место. Его тогда привели в кабинет Сталина, где все мы находились, прямо из тюремной камеры.

Опираясь на таких людей, Берия быстро поправил дело. Надо подчеркнуть, что Берия поднял вопрос в тот момент, когда эвакуированные заводы стали налаживать свое производство. Это было в феврале - марте 1942 г., когда производство на новых местах стало подниматься.

Из месяца в месяц было видно, что действительно производство растет, между планом и исполнением почти нет разницы. Планы, составленные Берия, выполняются и перевыполняются. Берия добился своего и до 1946 г. оставался зам. Председателя СНК СССР по экономическим вопросам. Поэтому после войны и атомные дела Сталин поручил ему.

В 1942 г. все еще остро стоял вопрос об увеличении производства танков. Это было очень важной проблемой. Роль танков в войне стала решающей. Наркомом танковой промышленности был Малышев - молодой, способный и хороший нарком, но ему не удавалось увеличить производство танков до нужного количества. Он жаловался на недостаточную помощь его наркомату и был прав. Курировал работу наркомата Молотов.

Как-то у Сталина были Маленков, я и Берия. Обсуждался вопрос увеличения производства танков. Берия и говорит: "Танками занимается Молотов". - "А как он занимается?" - спрашивает Сталин. "Он не имеет связи с заводами, оперативно не руководит, не вникает в дела производства, а когда вопросы ставит Малышев или другие, Молотов созывает большие совещания, часами обсуждают вопрос и формулируют какое-либо решение. В этих решениях мало пользы, а на деле он отнимает время у тех, кто должен непосредственно заниматься оперативными вопросами, - говорит Берия. - Так что вместо пользы получается вред".

Решили освободить Молотова от руководства производством танков и возложить это дело на Берия. Это круто изменило положение дел. Берия, пользуясь властью, оказал Малышеву всю необходимую помощь за счет других наркоматов. И здесь его успеху способствовало то, что к тому времени заработали заводы, эвакуированные за Урал. Производство танков резко выросло и скоро превысило их производство в Германии и в оккупированных ею странах Европы.

Глава 35.
900 дней блокады: снабжение Ленинграда

Как известно, в планах фашистского командования значительное место отводилось овладению Ленинградом. Враг учитывал огромное стратегическое, экономическое и политическое значение этого города. С захватом Ленинграда, заявлял Гитлер, "будет утрачен один из символов революции и может наступить полная катастрофа". Сосредоточив на этом направлении крупные силы, враг намеревался овладеть городом Ленина в течение ближайшего же месяца.

К 10 июля 1941 г., захватив почти всю Прибалтику, фашисты вторглись в пределы Ленинградской области. Но осуществить свое намерение по захвату Ленинграда им не удалось. Советские войска, усиленные частями и соединениями народного ополчения, оказали фашистам упорнейшее сопротивление и остановили противника на подступах к Луге и Новгороду.

Но к концу августа 1941 г. под Ленинградом вновь сложилась крайне тяжелая обстановка: нависла реальная угроза окружения и захвата города. Получив подкрепление, гитлеровские войска прорвали нашу оборону и, развивая наступление, захватили станцию Чудово и крупный железнодорожный узел Мга, перерезав в конце августа - начале сентября железнодорожные магистрали, соединявшие Ленинград со страной.

Мне известно, что Военный совет Ленинградского фронта накануне этих событий просил командующего 54-й армией, находившейся между Мгой и Волховом, Маршала Советского Союза Кулика дать в помощь Ленинграду 1-2 дивизии (прежде всего для того, чтобы сохранить железную дорогу). Имея такую возможность, Кулик этого не сделал. За допущенные ошибки он был отстранен от командования.

В самом начале войны, когда немецко-фашистские войска развертывали наступление, многие эшелоны с продовольствием, направляемые по утвержденному еще до войны мобилизационному плану на запад, не могли прибыть к месту назначения, поскольку одни адресаты оказались на захваченной врагом территории, а другие находились под угрозой оккупации. Я дал указание переправлять эти составы в Ленинград, учитывая, что там имелись большие складские емкости.

Полагая, что ленинградцы будут только рады такому решению, я вопрос этот с ними предварительно не согласовывал. Не знал об этом и Сталин до тех пор, пока ему из Ленинграда не позвонил Жданов. Он заявил, что все ленинградские склады забиты, и просил не направлять к ним сверх плана продовольствие.

Рассказав мне об этом телефонном разговоре, Сталин дал мне указание не засылать ленинградцам продовольствие сверх положенного без их согласия. Тщетно я пытался его убедить, что спортивные помещения, музеи, торговые, наконец, дворцовые сооружения могут быть использованы как склады.

Когда город был блокирован врагом и создалось исключительно напряженное положение с продовольственным обеспечением ленинградцев, Сталин сказал мне: "В твоих руках сходятся сейчас все нити руководства снабжением фронта и тыла. Поэтому тебе легче, чем кому-либо другому, следить за своевременным обеспечением Ленинграда всем необходимым".

Прежде всего по согласованию со Ждановым и Алексеем Кузнецовым мы с Хрулевым изменили порядок доставки продовольственных грузов. Тогда их направляли раздельно по двум адресам: для войск и для гражданского населения. Теперь все грузы для Ленинграда пошли в распоряжение Военного совета Ленинграда, на который была возложена ответственность за снабжение войск и населения. В состав Военного совета входили Жданов и Кузнецов, которым одинаково близки были интересы как фронта, так и населения города.

После захвата гитлеровцами станции Мга подвоз грузов в Ленинград по железной дороге прекратился. Оставалось два возможных пути: по воде - через Ладожское озеро и по воздуху.

Транспортировка в Ленинград продовольствия по воздуху вначале осуществлялась бомбардировщиками "Дуглас", которые я мог направить туда, поскольку контролировал поставки от союзников.

Транспортных самолетов в современном понимании тогда у нас еще не было. Мне удалось сконцентрировать, за счет других направлений, под Ленинградом около 50 бомбардировщиков "Дуглас" и перевозить на них грузы в Ленинград. Дошло до Сталина. Он спросил меня: "О чем ты думаешь? Зачем боевые самолеты используешь не по назначению?" Пришлось уступить. В конце декабря 1941 г. почти все самолеты, доставляющие продовольствие в Ленинград, были переведены на выполнение других заданий.

Кузнецов имел по этому поводу продолжительный разговор с Поскребышевым, стараясь, чтобы тот внушил Сталину "необходимость "дугласов" для снабжения города". Но Сталин не согласился их отдать на эти цели. Главной питательной артерией города стала сухопутно-водная трасса. Она проходила по железной дороге через станции Вологда, Череповец, Тихвин и Волхов, откуда грузы направлялись по реке до Новой Ладоги. Там они перегружались на озерные баржи и суда Ладожского флота и через удерживаемую нашими войсками узкую щель Ладожского озера, которая постоянно подвергалась вражеской бомбардировке и артиллерийскому обстрелу, шли до пристани Осиновец. Отсюда, после двойной перевалки на узкоколейную дорогу и основную железнодорожную магистраль, доставлялись в Ленинград.

30 августа 1941 г. мной было подготовлено и в тот же день принято решение ГКО, которое обязывало НКПС направлять ежедневно, начиная с 31 августа, на станцию Лодейное Поле по 8 маршрутов продовольствия, по 2 маршрута боеприпасов и вооружения и 1 маршруту горючего; НКВМФ и НКРФ - выделить 75 озерных барж по одной тысяче грузоподъемностью каждая и 25 буксиров, обеспечить курсирование ежедневно по 12 барж с грузами до Ленинграда. Выделить также один танкер НКВМФ и 8 наливных барж наркома речного флота с буксирами для перевозки горючего.

Предусматривалось также на всякий случай и другое направление доставки грузов в Ленинград. В связи с этими решениями ГКО обязал НКПС ежедневно, начиная с 31 августа, направлять на станцию Волховстрой по 2 маршрута продовольствия для перевалки на речные суда, а Наркомречфлот - подавать ежедневно, начиная с 1 сентября, по 7 барж и организовать доставку в Ленинград перевалочных грузов двух маршрутов ежедневно. Переправа этих грузов по Ладожскому озеру была поручена наркоматам военно-морского флота (персонально заместителю наркома адмиралу Галлеру) и речного флота (наркому Шашкову). Для этого они должны были использовать все свои плавсредства (речные, озерные суда, баржи, буксиры и т.п.) и кадры.

Водная магистраль, соединившая Ленинград с Большой землей (так ленинградцы стали называть территорию нашей страны за кольцом блокады), заработала, хотя и не всегда достаточно слаженно, особенно в первое время.

Помимо обеспечения Ленинграда продовольствием, которое доставлялось этим путем, ленинградцы и мы изыскивали другие возможности, чтобы хоть как-то увеличить ресурсы продуктов осажденного города.

В этих целях еще 30 августа 1941 г. по моему указанию нарком заготовок Субботин распорядился передать Ленинградскому мельничному комбинату имени Кирова на переработку в муку 6 тыс. тонн соевых жмыхов, имевшихся на маслозаводах города, и 12 тыс. тонн овса; нарком мясо-молочной промышленности Смирнов обязал директоров трех свиноводтрестов отдать Ленинградскому мясокомбинату на убой из их совхозов, расположенных вблизи Ленинграда и Москвы, все поголовье свиней, находившихся на откорме.

Нарком пищевой промышленности Зотов разрешил директору Ленинградского треста хлебопечения добавлять в хлеб соевую и овсяную муку, а также муку из ячменя и солода, перемолов на муку 3 тыс. тонн пивоваренного солода.

Однако, несмотря на все эти меры, положение с продовольствием в Ленинграде продолжало оставаться крайне напряженным. Обеспечить продуктами нужно было не только войска и гражданское население Ленинграда, но и беженцев, которые прибывали из окрестных городов и деревень, захваченных немцами. Кроме того, немало продовольствия гибло от бомбежек, обстрелов и пожаров, а также терялось из-за несовершенства карточной системы и учета снабжения.

6 сентября 1941 г. председатель Ленгорисполкома П.С.Попков сообщил в ГКО о том, что запасов продуктов в городе осталось очень мало, и просил ускорить отправку новых продовольственных подкреплений. По данным, которыми располагал я, продовольственных ресурсов в Ленинграде должно было быть больше. Надо было разобраться в этом на месте.

Я решил направить в Ленинград наркома торговли РСФСР Д.В.Павлова. Для того чтобы придать ему вес, решил выдать ему мандат уполномоченного ГКО по продовольственному снабжению войск Ленинградского фронта и населения Ленинграда. Сталин подписал мандат для него. Такой документ, подписанный Председателем ГКО, давал Павлову большие права: его указания были обязательными как для военных, так и для гражданских органов.

Павлов прибыл в Ленинград 8 сентября 1941 г., в день взятия гитлеровскими войсками Шлиссельбурга и установления блокады города с суши. Проверка на месте показала, что на 12 сентября 1941 г. в Ленинграде имелись примерно такие общие продовольственные запасы (исчисленные по нормам довольствия войск и населения, действовавшим в городе): хлебного зерна, муки и сухарей - на 35 дней; мяса и мясопродуктов (в том числе живого скота) - на 33 дня; жиров - на 45 дней; сахара и кондитерских изделий - на 60 дней.

Запасов было явно недостаточно. Задача состояла в том, чтобы как можно более экономно их расходовать в ожидании новых поступлений. Эвакуация из Ленинграда гражданского населения, начавшаяся в первые же дни блокады, не только сохранила жизни многих тысяч людей, но и уменьшила количество едоков, непосредственно не связанных с обороной города. По данным оперативных сводок НКПС, с 29 июня по 26 августа 1941 г. из Ленинграда было эвакуировано только железнодорожным путем 773 590 человек. Среди них было много беженцев из Прибалтийских республик, Карело-Финской ССР, Ленинградской и Псковской областей. В замкнутом кольце блокады помимо войск остались 2 489 400 ленинградцев (в том числе до 400 тыс. детей). Эвакуация людей продолжалась, но проходила медленно из-за транспортных ограничений.

Снабжение ленинградцев ухудшалось. В этих условиях жители города сами изыскивали способы пополнения продовольствия. Они собирали уцелевшие и неожиданно обнаруженные даже самые малые запасы продуктов в городе, на предприятиях, в подсобных хозяйствах, а также в пригородных районах и колхозах, проявляли величайшую изобретательность в изготовлении и применении всевозможных заменителей и суррогатов. Тем не менее наступил голод, от которого умирало много людей.

Все это требовало от Ленинградской партийной организации, Военного совета фронта, а также от соответствующих гражданских учреждений большой собранности и организованности, тесной связи с предприятиями и населением, строжайшей дисциплины, каждодневного учета и контроля за расходованием продовольствия. Хочу особо отметить роль горкома и его секретаря А.А.Кузнецова, талантливого и энергичного организатора масс, человека умного, работоспособного и обаятельного.

По согласованию со Сталиным я дал указание Павлову остаться еще на некоторое время в Ленинграде в качестве уполномоченного ГКО, и он работал там около пяти месяцев.

Полагая, что блокада Ленинграда будет скоро прорвана, совместно с Хрулевым был разработан план создания перевалочных баз на железнодорожных линиях, ведущих к Ленинграду (Тихвин, Волховстрой, Войбокало). На эти базы завозилось большое количество продовольствия с тем расчетом, что, как только блокада будет прорвана, оно без задержки будет доставлено в Ленинград.

Навигация на Ладожском озере той осенью была на редкость короткой. Она стоила нам огромных трудов и жертв. Но, несмотря на это, с 1 сентября 1941 г. и до того, как озеро замерзло, по воде в Ленинград было завезено тысячи тонн зерна, муки, круп и макарон, сотни тысяч банок мясных и рыбных консервов, миллион банок сгущенного молока, сотни тонн мяса и рыбы, масла и других продуктов, а также тысячи винтовок, пулеметов, сотни тысяч артиллерийских снарядов и мин, более 3 млн патронов и свыше 100 тыс. ручных гранат.

Продовольствие, с огромным трудом доставляемое в Ленинград, съедалось, как говорится, "с колес". Положение усугублялось тем, что 23-27 октября на Ладожском озере был сильнейший шторм и ни одно судно не могло выйти в рейс. В последующие дни навигация возобновилась, но далеко не в полном объеме, а с 15 ноября вообще прекратилась. В течение 28 дней (с 23 октября по 20 ноября) регулярного сообщения по Ладоге, по существу, не было. А 8 ноября гитлеровцам удалось захватить Тихвин и полностью блокировать Ленинград.

С середины ноября 1941 г. и до половины января 1942 г. положение в городе было особенно тяжелым. Наступил массовый голод. Несмотря на жесточайшую экономию, запасы продовольствия быстро таяли. В сентябре-ноябре 1941 г. Военный совет Ленинградского фронта вынужден был пять раз снижать нормы выдачи хлеба и других продуктов гражданскому населению, из них два раза в ноябре. С 20 ноября ленинградские рабочие и инженерно-технические работники стали получать по 250 г хлеба в сутки, а служащие, иждивенцы и дети - по 125 г. "Сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам..." - так писала в своей "Ленинградской поэме" участница обороны Ленинграда, наша известная поэтесса Ольга Берггольц. Воинам, находившимся на передовой, выдавали в сутки по 300 г хлеба и 100 г сухарей, а личному составу всех остальных воинских частей и учреждений - по 150 г хлеба и 75 г сухарей.

Следует отметить, что нормы продовольственного снабжения армии, установленные в сентябре 1941 г. по моему и Хрулева предложению, выдерживались на протяжении всей войны. Исключения допускались лишь в самых редких случаях, как во время блокады Ленинграда, по специальным решениям военных советов фронтов, имевших на это право по решению ГКО. Армия вообще не испытывала недостатка в продуктах, хотя с организацией горячего питания бойцов, в частности на переднем крае, бывали перебои. Это послужило основанием для особого постановления ГКО и последующего широко известного в войсках приказа наркома обороны СССР от 31 мая 1943 г., которыми на лиц, виновных в плохой организации питания бойцов, были наложены меры взыскания по всей строгости военного времени.

В ту первую блокадную зиму на долю ленинградцев выпало особенно много страданий. Сотни тысяч мирных жителей гибли от голода, холода, непрекращающихся бомбежек и обстрелов. Но враг, стоявший буквально у городских ворот, не сломил волю героев - защитников Ленинграда.

Чтобы восстановить сухопутную связь с Большой землей, Военный совет Ленинградского фронта в сложнейших условиях принял решение построить автомобильную дорогу к Новой Ладоге протяженностью более 200 км. 6 декабря она была готова.

В поисках выхода из тяжелого положения, в которое попал Ленинград в связи с окончанием навигации по Ладоге, Военный совет Ленинградского фронта предложил для подвоза продовольствия и других грузов использовать лед Ладожского озера. Это было смелое решение. Вместе с войсками и моряками Балтийского флота дорогу строили героические жители Ленинграда, связывавшие с нею надежды на спасение. Не случайно они назвали ее Дорогой жизни. 22 ноября ледовая трасса была успешно опробована.

К нам в ГКО поступила просьба ленинградцев разрешить им открыть эту зимнюю автодорогу и переправить к ней продовольственные грузы. Внимательно ознакомившись со всеми материалами, я поддержал это предложение и подготовил письмо на имя командующего Ленинградским фронтом генерал-лейтенанта Хозина и члена Военного совета фронта Жданова, в котором сообщалось, что, используя новую дорогу, мы сможем ежедневно отправлять для Ленинграда 400 тонн муки, 150 тонн круп, 100 тонн керосина и 200 тонн боеприпасов. Командованию фронта предлагалось принять необходимые меры к военной охране ледовой автотрассы, так как, по всей вероятности, гитлеровцы станут пытаться срывать перевозки по новой дороге.

Затем я обратился к Сталину и просил его подписать письмо, что и было сделано в тот же день. Хотя Сталин и санкционировал это предложение, он не понял жизненную важность дороги, поэтому в конце письма сделал приписку: "Предупреждаем Вас, что все это дело малонадежное и не может иметь серьезного значения для Ленинградского фронта". Но он ошибся.

Ледовая трасса была открыта незадолго до освобождения Тихвина. В первое время по ней в основном направлялись грузы, оставленные на восточном берегу Ладоги после весенне-летней навигации. С освобождением Тихвина ремонтники начали работы по восстановлению железной дороги Тихвин - Волхов. Одновременно на этом участке была освоена временная обходная автодорога к Ладоге, которая использовалась для доставки грузов, направляемых по льду озера в Ленинград.

Несмотря на упорные обстрелы ледовой дороги гитлеровскими войсками, ежесуточная доставка продовольствия в Ленинград в середине декабря 1941 г. увеличилась.

Вскоре я стал получать тревожные сведения, что на ледовой трассе неправильно организована транспортировка грузов и не обеспечена их военная охрана. Поэтому 7 декабря мы с Хрулевым направили Жданову и уполномоченному ГКО Павлову специальное письмо, в котором детально разработали структуру управления ледовой автодороги, определили порядок погрузки и разгрузки, складского хранения и военной охраны продовольствия и других грузов в пути. Мы предложили также усилить эвакуацию, чтобы разгрузить Ленинград от лишних едоков, используя полностью автомашины, идущие из города за продовольствием.

Ленинградские руководители полностью приняли наши предложения, проведение которых в жизнь значительно улучшило организацию работы на ледовой автотрассе.

Но вопросы эвакуации особенно осложнились, когда стали эвакуировать истощенных, ослабленных людей, так как на станциях население встречало их с продуктами, а им сразу есть обычную пищу было нельзя, это было опасно для их жизни. Поэтому на станциях пришлось ставить охрану, запретить населению передавать эвакуированным еду. Врачами был разработан переходный рацион питания, который помогал организму постепенно привыкать к пище. Для этого готовился специальный препарат с применением казеина.

Много внимания уделялось эвакуации детей, оставшихся без родителей. Их старались перевозить в южные районы страны, на Кубань и в Ставрополье. Я помню, было немало эвакуировано ребят из Ленинграда в Армению, и в том числе в мое родное село Санаин.

После того как Павлов был отозван из Ленинграда, я получал информацию о перевозках продовольствия от уполномоченного Военного совета Ленинградского фронта Лазутина.

В течение зимы 1941/42 года по ледовой трассе в Ленинград было доставлено 361 109 т различных грузов, в том числе 26 2419 т продовольствия, 8357 т фуража и 31 910 т боеприпасов, 34 717 т горюче-смазочных материалов и др. Кроме того, с 22 января по 15 апреля 1942 г. из города вывезли 554 186 человек.

В результате к весне 1942 г. в Ленинграде сосредоточились двухмесячные неприкосновенные запасы продовольствия и переходящие запасы в пределах 6-8 дней.

С 6 февраля 1942 г. войска стали получать по 600 и 800 г хлеба в день. Увеличилась и выдача мяса: с 20 января бойцы передовых частей и соединений получали по 150 г (столько же, сколько до войны), а в тыловых частях и учреждениях - по 75 г.

Улучшилось и снабжение населения. С февраля 1942 г. рабочие и инженерно-технические работники стали получать по 500 г хлеба улучшенного качества, служащие - по 400 г, а иждивенцы и дети - по 300 г. Несколько увеличились нормы выдачи и всех остальных продуктов.

Военный совет фронта постоянно стремился изыскать различные внутренние возможности для производства пищевых продуктов. В этой связи интересно письмо Жданова ко мне, датированное 20 января 1942 г., в котором он просил отправить в Ленинград по 100 т альбумина, казеина и желатина с целью изготовления из этого сырья, ранее не применявшегося в пищевой промышленности, 500 т растительно-кровяных колбас, 2,25 тыс. т плавленого сыра и сырников, 4 тыс. т фруктового желе и студня, а также 10 т сахарина.

Вместо этого я дал указание, учитывая представившуюся тогда транспортную возможность, отправить ленинградцам вместо эрзац-продуктов некоторое добавочное количество качественных продуктов, чтобы хоть немного подкормить изголодавшееся население города, бойцов Ленинградского фронта и моряков Балтфлота.

Я сообщил Жданову, что уже дал распоряжение отгрузить им в феврале 1942 г. дополнительно к январским поставкам 20 тыс. т муки, 5 тыс. т крупы, 1,2 тыс. т сахара, 450 т глюкозного сахара, 500 т шоколада, 200 т пищевых концентратов, 1 тыс. т соевой муки, 4,1 тыс. т мяса, а также консервов: мясных - 3 млн банок, свино-бобовых и овощных - по 1 млн банок, варенья и повидла - 880 тыс. банок и сгущенного молока - 3 млн 900 тыс. банок. Все эти продукты были своевременно отправлены.

Для систематического контроля за продовольственным снабжением Ленинграда в аппарате СНК СССР была создана специальная группа во главе с ответственным работником Управления делами Совнаркома Смиртюковым, который неоднократно выезжал в Ленинград, бывал на перевалочных базах, в воинских частях, проверял, как организовано питание и лечение ленинградцев, в особенности пострадавших от бомбежек и вражеских обстрелов, принимал на месте оперативные решения.

По моему поручению Смиртюков и Ермолин выясняли, как организовано лечение и питание ленинградских жителей, пострадавших от авиационных бомбежек и артиллерийского огня противника.

Хотелось бы отметить и еще одного работника из моего тогдашнего секретариата - Романченко, который был направлен в Вологду и Тихвин, где на месте контролировал прохождение грузов из Рыбинска, Ярославля, Тамбова, Мичуринска, Горького, Архангельска и других городов в Ленинград и систематически информировал меня о положении дел. Это был человек требовательный к себе и людям, добросовестный, настойчивый и старательный. Обнаружив неполадки, он звонил и телеграфировал в обкомы партии, начальникам дорог, просил, настаивал, требовал и добивался решения.

В январе 1942 г. после восстановления железной дороги Тихвин - Волхов подвоз продовольствия к Ладоге увеличился. Чтобы ускорить доставку грузов в город, продолжавший оставаться в кольце блокады, осваивались новые автодороги и вспомогательные пути. В частности, по решению ГКО от 11 января 1942 г. в труднейших условиях менее чем за месяц была построена железнодорожная ветка Войбокало - Кабона, подводившая поезда вплотную к Ладоге. Усиленными темпами шла подготовка к весенне-летней навигации 1942 г., на которую возлагались особые надежды.

В начале апреля 1942 г. ГКО утвердил напряженный план суточного грузооборота через Ладожское озеро. В Ленинград планировалось доставить большое количество продовольствия, боеприпасов, военно-технического и санитарного имущества, горючего, а из города эвакуировать жителей, раненых и больных воинов.

Надежды на эту навигацию в общем оправдались. Значительно улучшилось продовольственное положение в городе.

Но в организации снабжения города все еще оставалось много трудностей. Так, горючее приходилось доставлять с огромным трудом из-за постоянной нехватки наливных судов. В апреле 1942 г. в ГКО поступила докладная записка Военного совета Ленинградского фронта о прокладке по дну Ладожского озера специального трубопровода для транспортировки горючего. Это было для нас совершенно новым делом, однако мы решили поддержать инициативу ленинградцев, и 25 апреля 1942 г. Сталин подписал постановление ГКО о начале строительства.

К 16 июня была закончена прокладка 35-километрового трубопровода, более 26 км которого проходило по дну Ладожского озера, героическими усилиями эпроновцев, воинских частей и ленинградских рабочих, самоотверженно трудившихся в сложнейших условиях под бомбежкой и обстрелом врага. 18 июня трубопровод вступил в строй.

Бесперебойная работа трубопровода имела большое значение для Ленинграда, так как по нему в осажденный город перекачивалось ежедневно 300-400 т горючего.

В сентябре 1942 г., впервые за время блокады, Ленинград получил от Волховской ГЭС электроэнергию: летом по дну Ладожского озера был проложен специальный кабель.

Но блокада Ленинграда продолжалась, и городу предстояло пережить еще одну трудную зиму. Дорога жизни и на этот раз должна была стать той нитью, которая связывала его с Большой землей.

С 19 декабря 1942 г. по 30 марта 1943 г. по ледовой дороге было перевезено на автомашинах 206 094 т различных грузов, более половины которых составляло продовольствие и фураж. На западный берег автотранспортники доставили, в частности, 54 355 т боеприпасов, 2972 т вооружения, 5078 т горюче-смазочных материалов и других грузов.

Заканчивалась в основном и эвакуация людей. С начала блокады по март 1943 г. из города было эвакуировано 944 867 человек (из них 514 069 человек по ледовой дороге с декабря 1941 г. по апрель 1942 г.).

Хотя я непосредственно участвовал и в этой работе, эвакуацией в целом специально по поручению ГКО занимался тогда А.Н.Косыгин, неоднократно в связи с этим выезжавший в Ленинград.

В декабре 1942 г. войска Ленинградского и Волховского фронтов (генералы Говоров и Мерецков) во взаимодействии с Балтийским флотом начали операцию по прорыву блокады Ленинграда. 18 января кольцо блокады было прорвано. Ленинград и оборонявшие его войска получили прямую сухопутную связь со страной.

И хотя полное освобождение от осады Ленинграда произошло годом позже, прорыв блокады в январе 1943 г. явился переломным моментом в исторической битве за город и имел большое значение для дальнейшего хода всей Великой Отечественной войны.

Глава 36.
Бакинское горючее и хлеб из Поволжья для фронта

Летом 1942 г. на Юго-Западном и Южном фронтах для нас сложилась крайне тяжелая обстановка. Немецкие войска захватили Ростов, форсировали Дон в его южном течении, выйдя к Сталинграду и Северному Кавказу. Затем последовали окружение Сталинграда и бросок крупных сил оккупантов на Кавказе в направлении к Грозному и Махачкале. Захват гитлеровцами Клухорского перевала через Главный Кавказский хребет создал угрозу прорыва к Черному морю и в район Кутаиси, а захват района Краснодара и горных подступов к Майкопу открывал выход к Новороссийску, Туапсе и Сухуми. Кроме всего прочего, была поставлена под угрозу доставка горючего на фронт. Единственным источником, обеспечивавшим страну горючим, тогда был Баку. Горючее доставлялось из Баку на морских крупнотоннажных танкерах на Астраханский рейд, где перекачивалось в морские баржи малой осадки, которые доставляли его в Астрахань, а оттуда по железной дороге в глубь страны. В зимнее время перевозка горючего из Баку, в небольшом количестве, осуществлялась через Красноводск и далее по железной дороге через Среднюю Азию.

В связи с выходом немцев на Волгу для транспортировки горючего оставалась лишь однопутная железная дорога, идущая от Красноводска через Среднюю Азию. А это тысячи километров! Она, конечно, не могла обеспечить нужды фронта и страны в горючем, хотя была надежным круглогодичным путем. Был еще один путь из Баку - по Каспийскому морю, затем через Гурьевский канал и по реке Урал, а далее по железной дороге на фронт.

До войны таким путем горючее мы не возили. Но железные дороги и без того были перегружены и с перевозками не справлялись. Не случайно Сталин трижды менял наркома путей сообщения. Теперь же это был единственный шанс, которым мы и вынуждены были воспользоваться.

Нужно было срочно, до закрытия навигации, успеть организовать транспортировку большого объема горючего из Баку через Каспийское море.

Эту операцию я решил поручить заместителю наркома Морского флота СССР Белахову, вернувшемуся к этому времени из Владивостока, где он успешно выполнил ответственное поручение, связанное с получением помощи от США по ленд-лизу. Наркомом Морского флота тогда был Ширшов - герой-полярник из группы Папанина, культурный, красивый, обаятельный мужчина. Он согласился с моим решением.

7 августа 1942 г. я вызвал Белахова и вручил ему подготовленное мной и подписанное Сталиным постановление ГКО, согласно которому Белахов назначался "уполномоченным ГКО по морским перевозкам в Астрахани и Гурьеве".

Рассказав о сложившейся обстановке, я поставил перед ним задачу - любой ценой организовать доставку горючего на фронт из Баку через Гурьев.

Он сразу же ответил: "Но у нас нет мелководного нефтеналивного флота, способного плавать по Гурьевскому каналу". Тогда я сказал: "Надо с Волги перебросить туда речные баржи, не беда, если некоторые из них и не выдержат морского перехода, так как это крайне необходимо. Не следует бояться некоторых потерь, ибо сейчас обеспечение горючим фронта решает судьбу Родины". Кроме того я сказал, что в связи с продолжающимся на Кавказском фронте наступлением немцев в Астрахань по железной дороге в ближайшие дни прибудет свыше четверти миллиона войск с легким вооружением из числа пограничных и внутренних частей. Их надо в кратчайший срок перевезти через Каспийское море в Махачкалу, откуда они последуют на фронт.

На Каспии мы практически не имели транспортного флота, поэтому я спросил Белахова, как он считает, можно ли использовать для перевозки войск палубы крупнотоннажных танкеров, а также доставлять войска из Астрахани до Астраханского рейда на морских нефтеналивных баржах. Белахов медлил с ответом. Я был удивлен и сказал: "Вы всегда ясно отвечаете на вопросы, почему молчите? Я вас не узнаю". Он ответил, что постарается быстро разобраться с положением на месте, и заверил, что сделает все возможное для осуществления доставки войск на Кавказский фронт.

Одновременно я поручил Белахову обеспечить эвакуацию гражданского населения Северного Кавказа через Махачкалу в Красноводск. Это было также сложное дело, ибо число подлежащих эвакуации измерялось десятками тысяч. После этого предложил Белахову на рассвете следующего дня вылететь в Астрахань, взяв с собой людей, которых он должен был срочно подобрать. Самолет для них был уже выделен.

Утром 8 августа группа работников Наркомата Морского флота во главе с Белаховым вылетела в Астрахань.

Обстановка там была тогда очень сложной, а в связи с тяжелым положением на Сталинградском фронте в городе имели место панические и даже пораженческие настроения.

Каспийское пароходство "Рейдтанкер" хотя и считалось морским, но по личному составу, традициям и стилю работы невыгодно отличалось от морских пароходств Балтики, Черного моря и Дальнего Востока. Как потом мне стало известно, отдельные руководящие работники Астраханского пароходства к заданию, возложенному на Белахова, относились с недоверием и даже с иронией и нередко это высказывали вслух. Все это, конечно, осложняло работу.

Прибыв на место, Белахов сразу же приступил к перевозу крупнотоннажных речных нефтеналивных барж на Гурьевский рейд, что уже само по себе не имело прецедента.

Ему удалось успешно перевезти речные баржи на Гурьевский рейд и установить там дебаркадеры, после чего сразу началась перевозка горючего. Сотня барж была расставлена на расстоянии многих километров для наименьшей уязвимости при нападении с воздуха.

Перевозка горючего происходила так: из Баку на крупнотоннажных танкерах до Баутино (порт Шевченко), где горючее переливалось в морские баржи с последующей доставкой их на буксирах до Гурьевского рейда; на рейде горючее вновь перекачивалось, но уже в речные нефтеналивные баржи с малой осадкой, затем с помощью мелкосидящих буксиров эти баржи проводились через Гурьевский канал до острова Пешной (Гурьев), куда была подведена железная дорога.

Из-за непрерывных ветров и понижения уровня воды почти каждый день баржи садились на мель. Обойти их при этом сбоку было невозможно из-за узости канала. Снятие барж с мели каждый раз требовало много времени и больших усилий. Наступила осень.

В ноябре 1942 г. Белахову было дано указание продолжать навигацию до тех пор, пока это будет возможно. Поступать так было рискованно. Неожиданный ледостав мог застигнуть на Гурьевском рейде большое количество судов, и весной они могли быть раздавлены подвижкой льда. Но другого выхода у нас тогда не было. Навигация продолжалась до 16 декабря 1942 г. С появлением первого льда каспийские моряки проявили подлинный героизм, сумев буквально за один день сгруппировать в одном месте суда, поставить их в две кильватерные колонны и связать тросами.

Впоследствии Белахов мне рассказал: "В наше распоряжение был передан единственный на Каспии ледокол с мощностью двигателя 1000 лошадиных сил, на котором мы и вышли из Астрахани 26 декабря 1942 г., миновав Баутино. Пробиваясь через ледовую целину, через неделю ледокол прибыл на Гурьевский рейд к месту стоянки замерзших судов. Стало ясно - вести суда на юг Каспия и потом в Астрахань невозможно.

Ледокол вернулся в Астрахань, флот остался зимовать во льдах. Мы укомплектовали экипажи судов надежными людьми, снабдили продовольствием, инструментом, обеспечив тем самым проведение необходимого зимнего ремонта судов".

Белахов с некоторой грустью сообщил, что прокурор за его действия угрожал ему привлечением к уголовной ответственности. Я его успокоил, сказав, что он действовал совершенно правильно и мы его в обиду не дадим.

В итоге всей операции через Гурьев было доставлено для нужд фронта почти полмиллиона тонн горючего, в то время как за тот же период по Красноводской железной дороге было доставлено только 130 тыс. тонн.

Сопоставление этих двух цифр красноречиво говорит о значении для судьбы войны этой операции. Можно с полным основанием сказать, что мужественные, отлично владеющие своим мастерством, преданные своему долгу, готовые терпеть любые лишения, не боящиеся смертельной опасности, моряки и портовики Астрахани и Гурьева совершили тогда подвиг.

Выполняя задание, Белахов обеспечил и перевозку более 250 тыс. войск из Астрахани в Махачкалу. Моряки Каспия при этом также проявляли подлинный героизм. На палубах нет грузоподъемных средств, порожний же танкер возвышался над водой на высоту трехэтажного дома. Сейчас даже трудно себе представить, как за короткое время сотни тысяч солдат с полной выкладкой и вооружением могли быть подняты на палубы танкеров с низких речных барж, находившихся рядом с ними на плаву.

Десятки тысяч советских граждан также были успешно эвакуированы из Махачкалы в Красноводск.

Через много лет после этих событий, при встрече с Белаховым, он мне рассказал, что ему хорошо запомнился один эпизод того периода. Прилетев в Астрахань и приступив к выполнению задания, он подумал, что докладывать мне нужно только о конкретных результатах. Примерно через неделю он получил от меня ВЧграмму: "Вот уже несколько дней как Вы находитесь в Астрахани. До сих пор от Вас не поступило ни одного донесения. Я не думаю, что это время проведено безрезультатно. Однако удивлен, что Вы до сих пор ничего не сообщаете. По-видимому, Вы не отдаете себе отчета в том, что делаете для судьбы войны. Сообщайте, информируйте ежедневно". После этого на протяжении всей операции Белахов регулярно сообщал мне о положении дел.

В январе 1943 г. он вернулся в Москву и был у меня на приеме. Выслушав его краткий доклад, я сказал: "Знаю все о ходе операции и ее результатах. Мы с товарищем Сталиным думали, что вы доставите фронту примерно 200 тысяч тонн горючего, а вы доставили около полумиллиона. Это один из решающих факторов, повлиявших на ход войны. Мы ценим вашу смелость, вашу настойчивость. Вы сделали великое дело. Ваш риск с флотом был оправдан".

В апреле 1943 г. поступило сообщение о том, что лед на Каспии растаял, флот в сохранности и приступил к навигации.

* * *

В 1942 г. Кубань, Ставрополь, Дон, Украина - тогда основные житницы страны - были оккупированы гитлеровцами. Снабжение страны и фронта хлебом стало особенно острой проблемой. Решить ее можно было только за счет Поволжья и Сибири. На Алтае уродился хороший урожай, но убирали его плохо. Туда были направлены руководящие работники из центра для улучшения заготовок. Проверка показала, что партийное руководство там не сумело обеспечить своевременную уборку и сдачу хлеба государству. Наступил ноябрь 1942 г., а урожай далеко еще не был собран.

Стали поступать тревожные сигналы о плохой уборке хлеба и в других местах. Сталин решил, что с вопросом мы должны были разобраться на местах и там же принимать нужные меры. Мне было поручено выехать в Пензенскую, Куйбышевскую, Чкаловскую, Саратовскую, Тамбовскую, Рязанскую области и в Башкирскую АССР. В этой поездке меня сопровождали: нарком земледелия СССР Бенедиктов, нарком заготовок СССР Субботин, его заместитель Ершов, группа ответственных работников этих наркоматов, а также мой помощник Барабанов.

Сохранился составленный Барабановым дневник этой поездки, а также и, что особенно интересно для меня, стенограммы моих выступлений.

Перечитывая их теперь, даже трудно поверить, что у нас могло быть такое положение с уборкой урожая.

Выехали мы из Москвы 24 ноября 1942 г. в 4 часа утра и в тот же день, в 10 часов вечера, прибыли в Пензу. Секретарь обкома Морщинин обстоятельно доложил о положении дел с хлебозаготовками в области.

Выяснилось, что партийные организации ряда районов области сроки уборки растянули и допустили большие потери. На уборке урожая сельскохозяйственная техника используется плохо. При рассмотрении уголовных дел в отношении лиц, злостно уклоняющихся от работы по уборке урожая, виновных в его разбазаривании или хищениях, допускается волокита.

В соответствии с внесенными мною предложениями обком и облисполком установили с 25 ноября каждому району, а он - каждому колхозу и совхозу пятидневные задания по сдаче хлеба государству; определили сроки окончания обмолота хлеба по группам районов к 1 и 10 декабря; немедленно решили командировать в районы для контроля за проведением хлебозаготовок членов бюро обкома, ответственных работников облисполкома и 450 человек из числа лучших работников партийного и советского актива; потребовали от руководителей районов и от направляемых в районы работников решительной борьбы со всеми проявлениями антигосударственных настроений в проведении хлебозаготовок и обязали применять к виновным самые строгие меры по законам военного времени.

Оставив в Пензе группу Субботина, я вместе с остальными товарищами в 2 часа ночи 25 ноября 1942 г. выехал в Куйбышев в салон-вагоне. Это был день моего рождения, но тогда я даже не вспомнил об этом. На эту деталь я обратил внимание теперь, через 30 с лишним лет, просматривая этот архивный материал.

По прибытии в Куйбышев сразу же поехали в обком партии, договорились о часе заседания. Затем поехали осматривать элеваторы. В 19 часов провели заседание с директорами трестов по сельскому хозяйству, а в 12 часов ночи поехали на авиационные заводы ? 24 и 18. Вернулись в вагон, где спали, в 4 часа утра.

В 11 часов утра 26 ноября состоялось совместное заседание областного комитета партии (секретарь Никитин) и облисполкома (председатель Хопов). Положение с хлебозаготовками в области было признано "совершенно нетерпимым", а принимаемые до сих пор меры явно недостаточными.

Выступая на совместном заседании обкома и облисполкома, я сказал: "Первое - необходимо понять, что без хлеба мы пропадем. Если раньше были большие трудности с хлебом, то они стали еще больше: у нас нет Кубани, Крыма, Дона, Украины. Поэтому бороться за хлеб нужно, как за победу на фронте. По всему видно, что товарищи этого не понимают. В смысле вооружения у нас хорошо. Эвакуированные заводы работают как следует, вооружение у нас теперь на уровне германской армии, а год тому назад мы уступали в этой области. Однако мы можем потерять все на отсутствии хлеба.

Я не скажу, что хлеб заготовлять легко, трудности есть, и немалые. Плохо посеяно, качество сева плохое, обработка плохая, плохо убирали и плоды от работы невелики. Трудно заготовлять, но эти трудности малы по сравнению с трудностями, которые страна наша преодолевает. Без хлеба страна не сможет воевать. Вы все сроки пропустили. План выполнен на 32%.

Некоторые внутренне боятся, чтo скажем деревне, что хлеб берем. Надо сказать и скажем, и колхозники поймут, что государство, потеряв столько территорий, не может без хлеба жить. Это сделать сейчас легче, тем более что наша армия, приняв тяжелые удары летом и осенью этого года и выстояв, перешла в контрнаступление и будет дальше бить немцев. Это поднимает дух людей. Надо повести в этом отношении политическую кампанию. Вы должны удвоить и утроить темпы заготовок, в пятидневки декабря надо брать по 2,5 млн. пудов хлеба, а в последнюю пятидневку ноября, пока будете раскачиваться, - 1,5 млн пудов. Потом будет труднее брать - растащат. Надо послать людей боевых, надо сказать - если кто идет для того, чтобы отсидеться от фронта, таких лучше не посылать".

По окончании обсуждения здесь так же, как и в Пензе, районам и колхозам были установлены пятидневные задания, установлены сроки обмолота, в районы были командированы ответственные работники обкома и облисполкома и 700 человек из числа областного и городского партактива, серьезное внимание было уделено вопросу привлечения к ответственности виновных в срыве хлебозаготовок.

За провал хлебозаготовок был снят с поста первый секретарь Мало-Кандалинского райкома ВКП(б) Терехин, которого исключили из партии и отдали под суд. За плохую организацию хлебозаготовок первому секретарю Камышлинского райкома Фахтееву был объявлен строгий выговор и он был предупрежден, что, если положение с хлебозаготовками в районе не будет выправлено, он будет снят с поста, исключен из партии и предан суду.

27 ноября мы выехали из Куйбышева в Уфу.

Положение с хлебозаготовками в Башкирской республике было плохим. По состоянию на 25 ноября 1942 г. план хлебосдачи был выполнен только на 26,9%. Обком принял ряд решений по усилению хлебозаготовок, но действенного контроля за их выполнением не осуществлял.

Выступая на заседании Башкирского обкома партии, я говорил в том же духе, что и в Пензе и Куйбышев: "Многие партийные работники, особенно сельских районов, не чувствуют войны совсем, не понимают, до сердца не доходит, что есть война. У них свои соображения, свой район, беззаботная жизнь в районе, а что есть фронт, что тысячи людей свою жизнь отдают для победы над фашизмом, в самых ужасных условиях рискуют своей жизнью, эти, часто молодые, люди - это до них не доходит. Люди в окопах мерзнут. На Ленинградском фронте, в степи, в снегу бойцы валяются, жертвуют своей жизнью, а эти господа не изволят в колхоз прибыть, чтобы заготовить хлеб.

Чем может районное руководство помочь фронту? Оно не может производить пулеметы, боеприпасы, танки, но что оно может делать? - Хлеб заготовить, мясо заготовить и сказать: "Хоть я и не воюю, но из кожи лезу, чтобы дать все для фронта".

Как товарищи сами понимают, без патронов и снарядов воевать нельзя. А без хлеба воевать можно? Тоже нельзя, тем более нельзя! А хлеб где? Не на фабриках, не в Москве и не на фронте растет, а в районах. А товарищи хотят отдохнуть в то время, когда государство в тяжелом положении.

Подсчитано, что по нынешним нормам снабжения армии и населения мы можем полностью обеспечить наши потребности. Это серьезно подсчитано. Надо заготовить хлеб, и тогда мы можем на армейском пайке держаться до конца войны.

Наконец, снабжение населения. Нельзя снижать паек. Если рабочий работает вдвое, то этот паек мал ему, а если придется снизить паек, тогда рабочий не сможет работать - значит, подорвется снабжение фронта.

Видите, как вопрос стоит, - не можем мы пойти на то, чтобы уменьшить паек красноармейцу или рабочему. Им не хватает. Рабочий работает месяцами без выходных дней, год без выходных дней, отдает все, все вытягивает из себя, извольте это знать. Мы не должны срывать дело. Мы будем не большевиками, а тряпками, если поддадимся таким людям, которые хотят отдыхать в выходной день. Мы должны снабжать рабочий класс, эвакуированных людей, которые оставили дом, все. Они куют современное оружие для фронта. Как можно это подорвать? Нельзя. А вы что делаете? А как может работать колхозник без рабочего, без машин. Колхоз без машины, без промышленности - это не колхоз.

Война перерождает людей. Это такое понятие, которое до сердца любого человека доходит. Ради Родины и победы над врагом он жизнь отдаст. Хлеб нам нужен.

Если мы немцев задержали, устояли зимой, теперь бьем и будем бить - сорвать победу из-за того, что хлеба не можем заготовить, - это не выйдет! Хлеб должен быть заготовлен. Я не знаю, каким языком надо дать знать районным работникам, что хлеб надо заготовлять. Теперь многие и очки втирать стали. Им нельзя прощать. Мы не кровожадны. Но безнадежных надо наказывать. Политика репрессий неправильна. Но пугать, что отдадут под суд, а в душе и не думать о наказании тоже неправильно. Лучше репрессий не применять, а если применили, то надо проводить в жизнь. Поймали саботажника, антисоветского человека, который разлагает колхоз, убедились в этом. Надо его наказать. Если нет убеждения в виновности, надо подталкивать, ошибки исправлять. Надо уметь ошибки исправить и на ошибках учиться. Если это сделать и человек не повторит ошибку, значит, он сможет работать.

О совхозах. Товарищ Ершов был в совхозах. Одно название "зерносовхозы". Директор там просто преступник! Намолоченного зерна лежит 2170 т в зерносовхозе, а сдали государству 151 т. Все сроки кончились. Это два процента. Этот директор сидит и ждет, живет хорошо, но почему не в тюрьме сидит? Наверное, он броню имеет от войны, как незаменимый человек. На каком основании? Снабжается он из казенного пайка, а это преступник. Я его не знаю, не проверял. Если он сам пишет, что 2000 т обмолочено и за все время сдано 150 т, пусть в отставку подает и идет на фронт. Директора совхозов Молмясотреста сидят и ждут. Они будут сидеть до весны и ничего не сдавать. А мы зачем в совхозе его держим? Надо такого директора "незаменимого" заменить, поручить прокурору, чтобы он расследовал и, если надо, арестовал и - под суд. Суд разберется. Он чихает на все законы государства.

Есть другие совхозы - Спиртотреста. 70, 79, 80% они сдали, а этот сдал 2%. Он думает: "Вот дураки, я 2% сдал, сижу - и ничего, а они почти все сдали". Директора, который разлагает совхоз, надо снимать. Обком должен разобраться в этом.

Некоторые товарищи просили помочь горючим. Мы дали столько, сколько просили.

Оказалось, что основные кадры, которые проводят обмолот - комбайнеры и трактористы, оказались в очень плохом положении потому, что обмолачивают влажное зерно, а отсюда большой расход горючего. При влажном зерне работы больше, и горючего расходует больше. Он не укладывается, и его штрафуют. В одном районе мне говорили, что на 50 тыс. оштрафовали одного тракториста.

Там есть честные люди, которые попали в такие условия. Урожай был низкий, трактор работал в грязи, машина была в беспорядке.

Говорят, что колхозы распределяют на трудодни и некоторым трактористам хлеба не дают. Без тракториста и комбайнера работы не будет. Если тракторист и комбайнер не будут обеспечены, они или ломают машину, или не будут работать. На них надо опираться".

В тот же день обком партии и СНК Башкирской республики приняли постановление, в котором признали положение с хлебозаготовками в БАССР совершенно нетерпимым. Были установлены конкретные мероприятия и контроль за их выполнением, максимально обеспечивающий быстрейшую уборку хлеба.

В Чкалов мы приехали 30 ноября. Здесь мы решили, прежде чем проводить бюро обкома, ознакомиться с положением дел непосредственно на местах. Мы посетили колхоз "Трудовой актив". На этот колхоз была жалоба эвакуированных. Затем посетили райком Буранного района, затем поехали в райком района Ак-Булак.

В результате ознакомления с положением дел в районах было установлено, что вместо организации сдачи государству излишних семян ржи, оставшихся после озимого сева 1942 г., остатков страховых фондов урожая прошлого года секретарь обкома Лошкарев разрешил колхозам, не выполнившим своих обязательств перед государством, оставить это зерно и тем самым его припрятать. Эти антигосударственные действия дезорганизовали проведение хлебозаготовок в области. По нашему требованию эти указания были отменены.

Выступая на совместном заседании бюро обкома и облисполкома, которое состоялось в 10 часов вечера 2 декабря 1942 г., я говорил: "Положение с хлебозаготовками: в октябре заготовки были лучше, в ноябре резкое падение, причем в ноябре заготовлено 3 400 тыс., а в прошлом году было заготовлено 11 800 тыс. пудов. Это почти в четыре раза меньше, чем в прошлом году.

Такие темпы хлебозаготовок - это удар для государства, очень серьезный удар, опасный в данный момент потому, что у нас нет Крыма и Украины, нет Дона и Кубани, а сейчас для Красной Армии хлеб могут дать только Куйбышевская область, Чкаловская, Челябинская, Новосибирская, Алтайская, Казахстан, ну, и Саратовская область, а остальные области смогут кормить только себя.

Совершенно нетерпимо то, что внедрилось в практику работы: это обман и самообман.

Вопрос об отдельных людях надо пересмотреть. Зачем держать таких людей в районе, которые неспособны обеспечить работу, пусть идут воевать, если они честные люди. Оставить тех, кто в тылу будет оправдывать интересы обороны Родины, делать то, что нужно для обороны - продовольствие заготавливать. Нам не тыловые крысы нужны, а тыловые организаторы.

О семенах нужно думать, но думать после того, как государству хлеб заготовим. Придется изыскивать возможности. Есть старый урожай колхозный. Во всяком случае нельзя возложить все трудности на плечи государства, а у самих как будто ничего не случилось. Нужно делить трудности поровну.

Навести дисциплину нужно, нужно по-военному работать, а не по мирному времени, то есть учитывать нужды фронта. Не случайно прифронтовые районы лучше всего заготавливают - и сеют лучше, и урожай лучше убирают, под огнем противника, под бомбежками, массу жертв несут во время уборки, во время сева. Фронт их воспитывает, фронт их организует, и они лучше работают. А вы фронта не чувствуете.

У вас и в партийных делах имеется ошибка в области руководства сельским хозяйством. Если не первый, то второй секретарь должен руководить сельским хозяйством, а оно у вас, выходит, в загоне. Третий секретарь руководит сельским хозяйством, это само по себе роняет значение сельского хозяйства. Это тоже нужно исправить.

Нужно принять хорошее решение, но решение ничего не стоит, если оно не выполнено. Значит, нужно выполнять, а товарищам нужно понять: шутить мы не имеем права. Мы сейчас переживаем такое серьезное время, хлеб для фронта - это все.

Кто поймет, пусть поправится, кто не поймет, накажем, иначе нам никто не простит - ни фронт, ни история, ни Родина".

Совместное постановление бюро Чкаловского обкома партии и облисполкома предусматривало принятие конкретных мер к исправлению положения с хлебоуборкой в области, осуществления за этим делом действенного контроля и наказания лиц, виновных в плохой работе по уборке хлеба, в его расхищении и т.д.

3 декабря решили лететь в Саратов. Поехали на аэродром, но из-за нелетной погоды вернулись в город и поехали поездом. В этой области по состоянию на 1 декабря 1942 г. план хлебозаготовок был выполнен лишь на 31,2%.

Положение оказалось еще хуже, чем в Чкаловской. Обсуждение на бюро длилось четыре с половиной часа, но ясности в вопросе не было, в частности, по Ершовскому району, где райком партии явно проводил неправильную линию в ходе хлебоуборки.

Поэтому договорились прервать заседание, решение не принимать, а на следующий день выехать в этот район и на месте во всем разобраться, после чего продолжить заседание и принять решение.

Вряд ли какой-нибудь другой район подвергался такой проверке. В ней участвовали: член Политбюро ЦК ВКП(б), два союзных наркома, замнаркома, группа ответственных работников двух союзных наркоматов. Мы облазили район, тщательно проверив фактическое положение. Хотя мы были в районе менее суток, но положение для нас стало совершенно ясным.

6 декабря вернулись в Саратов. Я в этот день принял ряд секретарей райкомов и председателей райисполкомов и имел с ними беседы.

На заседании бюро обкома в 12 часов дня 7 декабря, обстоятельно подготовившись, выступили Бенедиктов, Субботин и Ершов. Они дали исчерпывающую критику работы районов в области хлебозаготовок. Потом говорил я: "Смотрел решения вашего пленума - там много хвастовства и мелких, не решающих дела успехов, а хлеб государству не сдается и проваливается план поставок. Когда читаешь эти решения, то получается впечатление, что дело обстоит очень хорошо, а на самом деле плохо.

Ваш путь неправильный, товарищи, и вам надо исправлять дело. Организация может оказаться перед банкротством, тем более у вас есть тенденция обещать и не выполнять. Это скользкий путь, дискредитирующий партию, это подрыв дисциплины, этим подрывается доверие, деловитость и исполнительность. Между словом и делом не должно быть расхождения.

В этом году вы заготовили 28 млн пудов хлеба, а в прошлом году на это же время 48,9 млн, то есть вы заготовили на 21 млн пудов меньше, чем в тот неурожайный, засушливый год.

Заготовка фактически приостановлена. 1200 т лежит, не вывозится, все знают, где лежит, и никто не трогает. Почему? Ведь рожь нельзя весной сеять. У них свои расчеты и другие махинации: себе оставлю, весной обменяю, а государство обойдется.

Отходы стали флагом укрытия хлеба от государства. Если сравнить любой год с этим годом, в этом году отходы значительно больше, 114 тыс. обмолотили, 17 тыс. отходы. Говорят, в ряде колхозов нарочно спутали хорошее зерно с отходами, чтобы после разговора о заготовках иметь это как ресурсы для маневрирования. А что за маневрирование? Например, в Ершовском районе оно заключается в том, что после 15 июня из старого урожая около 700 ц разбазарили, а потом ищут. Никто не проверяет, не следит, не интересуется. Есть колхозы, которые хлебосдачу не закончили, а продали на сторону за большую цену хлеб. Хлеб кругом продают - организациям и на базаре за баснословные цены.

Ведь мы, товарищи, хлеб на фронте и в городах рабочим выдаем граммами, а здесь пудами пропадает и центнерами, и никто на это не обращает внимания. Откуда такая безответственность и пренебрежение? Это очень опасный признак разложения организации, которая забыла интересы государства, разложилась, вроде как руководители Ершовского района. Они настоящие артисты, хотя у них полный провал с выполнением и люди дошли до прямого обмана. Есть колхоз "Энгельский", который ни одного пуда в фонд Красной Армии не сдал, а 200 ц семян заложил в страховой фонд сверх потребности. Это антивоенная демонстрация. Бюро райкома ВКП(б) не заметило этого. Странное притупление бдительности. Коммунисты стали какими-то слепыми. Хлеб прячут в отходах, в соломе, соблазн упрятать хлеб очень большой в нынешней военной обстановке, когда пуд хлеба стоит тысячу рублей. А контроля нет.

В районе имеется молодой районный прокурор, честный товарищ. Он бьется, но один ничего не может сделать. 8 тыс. пудов хлеба украли у государства, но санкции на привлечение к суду виновных районному прокурору не дают.

Я спрашиваю, как может наша партия, Советская власть быть спокойна за такую работу? На глазах у всех украли 8 тысяч пудов хлеба и даже нет концов, неизвестно, куда дели, ни один человек не интересуется, кроме райпрокурора, который бьется как рыба об лед.

Это значит, запутали дело, некоторые товарищи потеряли элементарное чувство ответственности перед государством. Районные работники - молодые люди, по всем законам они должны быть на фронте, а не здесь сидеть. Вас почему оставили? Потому, что фронт не может держаться без тыла, фронту нужен хлеб, и оставили группу освобожденных от армии людей, чтобы они своим опытом, умением обеспечили интересы фронта, а на деле получается, что крадут у фронта 8 тыс. пудов хлеба в одном колхозе района, и никто не пытается вернуть этот хлеб. Хлеб разбазаривается, фронту не дают его, и никто не беспокоится. Не сдают государству, а за это от государства бронь получили. За срыв заготовок нужна бронь работникам?

Районные работники докладывают в таком тоне, что видно: чувство ответственности полностью отсутствует. Отсутствие чувства ответственности в области, которая близка к фронту. Выстрелы слышны здесь, а вы сидите, как будто бы кормить армию не ваше дело. Этого нельзя терпеть. Вся Европа бессильна, мы одни отражаем удар, и в это жесточайшее время, когда решается судьба нашего народа, такая беспечность, такая распущенность!

Вот почему надо вам понять все это, а кто не поймет - им нужна палка, их бить надо. У кого есть партийная совесть - она должна проснуться, чтобы драться за каждый килограмм хлеба; у кого не проснется - тюрьма и лагерь, каторжный труд.

Хлеб во время войны - это условие победы. Заводы из кожи лезут вон, чтобы дать больше снарядов, пулеметов для фронта, а мы 100 граммов хлеба рабочим не можем прибавить.

Я говорю, но мне совестно говорить об этом, неужели я вам это должен объяснять? Неужели трудно понять членам обкома ВКП(б), всем коммунистам и секретарям райкомов ВКП(б), что ваш долг во время войны перед государством - хлеб!

Если командир на фронте не выполнит приказа, то он идет под расстрел, хотя он, может быть, и честный человек. А в тылу секретарям райкомов ВКП(б) объясняют - и все. Что это такое? Где закон военного времени? Это очень опасно, товарищи. Если мы не заготовим хлеба, то надо уменьшать паек рабочим, служащим Красной Армии. А чтобы победить врага, нельзя уменьшать паек красноармейцам".

Надо сказать, что коммунисты Саратовской области сделали правильные выводы из нашей критики и приняли реальные меры к завершению уборки хлеба и выполнению плана его поставки государству.

На следующий день мы были в Тамбове, где участвовали в работе бюро обкома партии, рассматривавшего вопрос о ходе хлебозаготовок в области, а 9 декабря - в Рязани на бюро обкома по тому же вопросу.

Положение с хлебоуборкой и здесь было неблагополучным, но все же лучше, чем в предыдущих областях.

Дав определенные задания руководителям областей, мы в них не стали задерживаться и 9 декабря выехали в Москву.

Глава 37.
Создание Резервного (Степного) фронта в 1943 г.

Когда весной 1943 г. формировался Резервный фронт, мы еще не предполагали, что он войдет в историю как наиболее мощный резерв Ставки Верховного Главнокомандования, когда-либо созданный за годы Великой Отечественной войны в виде специального фронтового объединения. Это стало ясно позднее.

В этот период на советско-германском фронте установилось временное затишье. Красная Армия, разгромив немецко-фашистские войска в битвах под Сталинградом и на Северном Кавказе, далеко продвинулась на запад.

Руководители фашистской Германии проводили тотальную мобилизацию людских резервов и материальных средств для нового большого наступления на востоке. Пользуясь отсутствием второго фронта в Европе, гитлеровцы осуществляли переброску ряда своих соединений с запада на восток. Местом для нового наступления (названного операцией "Цитадель") противник избрал район Курского выступа, подтянув туда крупные силы. Затем он намеревался развернуть наступление в северо-восточном направлении и выйти в глубокий тыл центральной группировке советских войск с целью захвата Москвы. Для наступления на Курской дуге гитлеровцы сосредоточили в этом районе до 50 лучших своих дивизий, в том числе 16 танковых и моторизованных. Они получили новейшие тяжелые танки "Тигр" и "Пантера", самоходные штурмовые орудия "Фердинанд", самолеты "Фокке-Вульф-190А", "Хейнкель-129", что заметно усилило их мощь в этих родах оружия. В ударных группировках противника насчитывалось около 900 тыс. солдат и офицеров, до 10 тыс. орудий и минометов, почти 2700 танков и штурмовых орудий, свыше 2000 самолетов. Несмотря на все меры, предпринимавшиеся гитлеровцами, чтобы скрыть эту подготовку к наступлению, советское командование разгадало планы врага.

Следует подчеркнуть, что, хотя стратегическая инициатива уже находилась тогда в руках Советской Армии и мы располагали достаточными силами для активных наступательных действий, все же после неоднократных обсуждений в Ставке было принято правильное решение о временном переходе наших войск к преднамеренной обороне. Это преследовало цель - огнем всех видов глубоко эшелонированной обороны и массированным ударом авиации с использованием оперативных и стратегических резервов измотать и обескровить наступающего врага и уже затем перейти в мощное контрнаступление. Удары противника из района Орла должны были отразить войска Центрального фронта под командованием генерала Рокоссовского, а из района Белгорода - войска Воронежского фронта под командованием генерала Ватутина.

Был осуществлен ряд мероприятий по усилению боеспособности войск, особенно на Юго-Западном стратегическом направлении. Нам надо было во что бы то ни стало сорвать новое наступление вермахта еще в тактической зоне обороны, до выхода войск в район Курска.

В этих условиях Сталин поставил вопрос о создании новых специальных резервных формирований.

Известно исключительное значение резервов и вообще крепкого тыла при ведении военных операций. Отвечая за тыл Красной Армии, я всегда учитывал мнение Фрунзе о том, что "без самой тщательной, основанной на точных математических расчетах организации тыла, без налаживания правильного питания фронта всем тем, что ему необходимо для ведения военных операций, без самого точного учета перевозок, обеспечивающих тыловое снабжение, без организации эвакуационного дела - немыслимо никакое сколько-нибудь правильное, разумное ведение больших военных операций". Поэтому с самого начала Отечественной войны задача укрепления тыла и в первую очередь проблема создания оперативных и стратегических резервов рассматривалась нами как одна из центральных. Решение этой проблемы давалось нам нелегко. Теперь подсчитано, что вторжение врага привело к потере трети народного достояния СССР, и большая часть этих потерь приходится на 1941-1942 гг. И в таких условиях были приняты эффективные меры по созданию огромных, невиданных стратегических резервов.

Работой по мобилизации военных резервов для нужд войны занимались Генеральный штаб, Наркомат обороны, аппарат Тыла НКО, НКВД, Комиссия при Совнаркоме по предоставлению отсрочек и военкоматы страны.

Как же родилась идея создания Резервного (Степного) фронта и как проходила его организация?

27 марта 1943 г. во втором часу ночи я приехал к Сталину по его вызову на ближнюю дачу в Волынском. Он рассказал, что, по данным нашей разведки, гитлеровцы концентрируют крупные силы для наступления в районе Курского выступа. "По-видимому, - сказал Сталин, - они попытаются овладеть стратегической инициативой, имея дальний прицел на Москву. Чтобы этого не допустить, нам надо срочно организовать крепкий Резервный фронт, который мы могли бы ввести в бой в наиболее острый и решающий момент сражения и при дальнейшем переходе в контрнаступление".

Вопрос этот, судя по всему, уже был хорошо им обдуман и обсужден в Ставке, потому что он тут же высказал конкретные соображения не только о назначении и характере этого фронта, но и о районе, где он должен был формироваться, а также и о порядке комплектования его личного состава. Резервный фронт, по его мнению, следовало формировать прежде всего за счет тех воинских частей, которые после боев отводились в тыл для доукомплектования личным составом и военной техникой.

"Дело это очень важное и необходимое для дальнейших перспектив войны, - продолжал Сталин. - Надо, чтобы ты как член ГКО взял на себя организацию этого Резервного фронта, благо в твоих руках сосредоточены наши материальные ресурсы. Подбором командного состава фронта, как обычно, будет заниматься Генштаб, а все остальное - за тобой".

Такое поручение было для меня не только неожиданным, но и необычным, поскольку делами войсковых формирований я до тех пор не занимался, ведая с начала войны снабжением Красной Армии в целом вещевым имуществом, довольствием, горючим и артиллерийскими снарядами.

3 февраля 1942 г. я был уже формально введен в состав членов ГКО. Функции мои значительно расширились. Теперь моему контролю было подчинено также денежное и артиллерийское снабжение Красной Армии и вообще "все органы снабжения Наркомата обороны по всем видам снабжения и транспортировки". В декабре того же года мне дополнительно был поручен контроль за Наркомцветметом, а также наблюдение за распределением металла, топлива и энергии по всей стране.

Получив задание о создании Резервного фронта, я, не дожидаясь постановления ГКО, сразу же приступил к исполнению. Начал с того, что 29 марта вызвал к себе начальника Главного управления формирования и укомплектования Красной Армии генерал-полковника Щаденко. Мы обсудили возможности пополнения Резервного фронта личным составом. Договорились вести его формирование в основном за счет Московского военного округа, который охватывал тогда многие области европейской части СССР и направлял в Вооруженные Силы фактически треть всех призывников. Как правило, это была подготовленная в общеобразовательном и техническом отношении молодежь, среди которой насчитывалось много комсомольцев.

Войсками Московского военного округа и Московской зоны обороны тогда командовал генерал-полковник Артемьев - опытный, хорошо знающий свое дело военачальник. Я знал его и раньше с самой лучшей стороны, а в результате частых общений в ту военную пору мое расположение к нему укрепилось еще больше.

Было решено сообщить всем заместителям народного комиссара обороны по родам войск о необходимости немедленного составления планов доукомплектования всех шести армий Резервного фронта вооружением, имуществом и автогужтранспортом, а также об отправке грузов в пункты дислокации армий: станции Лев Толстой, Боровое, Бобров, Касторное, Миллерово, Гжатск, Россошь - и контроле за движением транспортов с тем, чтобы обеспечить их прибытие в установленные сроки.

К слову хочу сказать, что хотя я и был наслышан о тяжелом характере Щаденко, но он проявил себя тогда со мной человеком безупречно дисциплинированным и исполнительным. Уже на другой день директива, о посылке которой мы договорились, была отправлена на места, а ее копии вручены мне и Василевскому в Генштаб.

Выполнялась эта директива также весьма оперативно. Приведу лишь один пример. Уже 1 апреля начальник Главного военно-инженерного управления Красной Армии генерал-майор Калягин доложил мне, что 75% потребности Резервного фронта в инженерном имуществе будет обеспечено из центра, а остальная часть - непосредственно на фронте из армейских и фронтовых складов. Такое решение было вызвано отсутствием у Калягина необходимых данных об обеспеченности имуществом соединений к моменту вывода их на доукомплектование, а также переходом на сокращенный состав стрелковых дивизий (8000 чел.) и стрелковых бригад (5000 чел.). С этим решением пришлось согласиться.

Общевойсковые армии, выводимые с передовых позиций и намеченные в рабочем порядке в состав Резервного фронта, должны были быть доукомплектованы, вооружены и обеспечены всеми видами довольствия в следующие сроки: 2-я резервная (63-я) и 24-я (4-я гвардейская) - к 15 апреля; 66-я (5-я гвардейская) - к 20 апреля; 46-я и 53-я - к 25 апреля; 27-я - к 30 апреля и 47-я - к 10 мая. Время, таким образом, для этой работы отводилось предельно сжатое.

Вечером 30 марта мною были приняты: заместитель наркома обороны и начальник Тыла Красной Армии генерал Хрулев; заместитель начальника Генштаба - начальник Главного оргуправления генерал-лейтенант Карпоносов, начальник Главного артиллерийского управления генерал-полковник Яковлев, командующий бронетанковыми и механизированными войсками генерал-полковник Федоренко, начальник войск связи генерал-полковник Пересыпкин и главный интендант армии генерал-лейтенант Драчев. Мы обсудили и решили многие вопросы материального обеспечения по родам войск и службам, представленным в составе Резервного фронта.

Нас волновал вопрос связи Резервного фронта с войсками. Однако по этому поводу мы очень быстро договорились с Пересыпкиным - прекрасным специалистом, человеком организованным и дисциплинированным, пользовавшимся общим доверием и уважением. 8 апреля он уже сообщил мне, что установлена временная прямая авиасвязь Генерального штаба со штабами фронта, армий, танковых и механизированных корпусов в Воронеже, на станциях Лев Толстой, Касторное, Россошь, а через промежуточный авиапункт в Россоши - с остальными армиями и корпусами, расположенными в Старом Осколе, Боброве, Алексеевке, Острогожске, Миллерово. Была дополнительно налажена также проводная связь (по азбуке Морзе) с Касторным, Россошью и Миллерово. Лишь при перерыве проводной связи штабу фронта для связи с Генштабом было разрешено пользоваться кодированной радиосвязью. Пересыпкин сообщил также, что принимает все меры к срочному прибытию на места фронтовых и армейских средств связи.

Следует отметить, что формирование Резервного фронта проходило на территории, лишь недавно освобожденной от гитлеровских оккупантов. Железные дороги, мосты, линии связи и электропередачи были выведены из строя и восстанавливались наспех, с большими недостатками. Автотранспорта не хватало. Использовать какие-либо местные ресурсы было почти невозможно. Все это создавало дополнительные серьезные трудности.

В начале апреля у меня прошло подряд несколько совещаний с соответствующими руководителями НКО, а также командующими, начальниками штабов и тылов армий, командирами танковых и механизированных корпусов. На этих совещаниях были рассмотрены многие конкретные вопросы, связанные с формированием Резервного фронта, а также с его материальным и иным обеспечением. Обычно такие совещания готовились заранее. Их участникам сообщалось время, место и содержание вопроса, по которому они должны быть готовы к докладу.

1 апреля началось обсуждение вопроса о военных перевозках. Впоследствии нам не раз приходилось возвращаться к вопросу железнодорожных перевозок. От военных по адресу НКПС поступало много нареканий.

Железнодорожный транспорт работал с перебоями. Этому было, конечно, немало объективных причин, связанных с военным временем. Первые неудачи в войне не могли не сказаться отрицательно на состоянии железнодорожных путей, подвижного состава и качества организации обслуживания, особенно в прифронтовых зонах. Часто происходили задержки с погрузкой эшелонов и транспортов, вызванные несвоевременной подачей железнодорожных составов. В пути эти составы нередко подолгу простаивали. В связи с этим я много раз звонил по телефону наркому путей сообщения Кагановичу и его заместителю Ковалеву, прося их принять соответствующие меры; телеграфировал командующему войсками Приволжского военного округа и секретарю Тамбовского обкома партии, а также непосредственно начальникам Ленинской и Московско-Донбасской железных дорог. Короче говоря, приходилось постоянно оперативно вмешиваться в продвижение эшелонов и транспортов, буквально "проталкивая" их в пункты назначения.

В целом железнодорожниками была проделана тогда колоссальная работа. Только за период сосредоточения всех резервов Ставки в намеченные пункты (с 1 апреля по 24 мая 1943 г.) железнодорожным транспортом было осуществлено передвижение 2340 оперативных и 300 снабженческих эшелонов и транспортов общим количеством 178,9 тыс. вагонов. Из них половина приходилась на долю Резервного фронта.

Остро обстояло дело с обеспечением Резервного фронта и автомобильным транспортом. Автомашины были нужны не только для перевозки людей и грузов, но и как тягачи для артиллерии. Приходилось строго учитывать буквально каждую автомашину. Я хорошо это помню, поскольку ведал ввозом из США автомашин "Студебеккер", наблюдал за организацией их сборки и отвечал за поставку автотранспорта для Вооруженных Сил.

Однако при всей нехватке автомашин (на 1 апреля наши войска имели 84,3% легковых, 50,4% грузовых и 55,6% специальных автомашин к штатной их потребности) было сделано все максимально возможное для Резервного фронта.

Дважды мне пришлось проводить специальные совещания по вопросу обеспечения новых формирований автомашинами. Помимо Щаденко, Федоренко, Хрулева и Яковлева я вызывал на эти совещания начальника Автомобильного управления армии генерал-лейтенанта Белокоскова, начальника Управления формирования и укомплектования бронетанковых и механизированных войск генерал-майора Хосина, заместителя командующего артиллерией армии генерал-лейтенанта Шереметьева, начальника Управления формирования артчастей Главного управления командующего артиллерией генерал-майора Васюкова и других. Было решено довести количество автомашин в каждой стрелковой дивизии Резервного фронта до 100 и автотягачей - до 15 единиц, а там, где их было больше, - сохранить наличие. По заключениям специалистов, такое количество автомашин являлось тогда минимально необходимым для соединений.

Забегая несколько вперед, хочу сказать, что в целом по Вооруженным Силам СССР к 1 июля 1943 г. мы резко увеличили автомобильный парк и по легковым машинам. Удалось этого достигнуть в значительной мере за счет поступления автомашин из США по программе ленд-лиза.

Проект постановления ГКО о создании Резервного фронта был разработан Генеральным штабом и доложен Сталину по телефону 6 апреля 1943 г. заместителем начальника Генштаба Антоновым. Сталин в ту же ночь утвердил документ в моем присутствии.

Первоначально в состав Резервного фронта (думаю, военным это будет интересно) вошли 15 армий и корпусов, в том числе механизированные и танковые разных фронтов: 2-я резервная армия, выведенная из района Демянска (Северо-Западный фронт); 24-я (в последующем 4-я гвардейская) и 66-я армии Донского, а также 46-я армия Северо-Кавказского фронта; 1-й механизированный корпус Калининского, а также 4-й гвардейский и 10-й танковые корпуса Юго-Западного фронта. В апреле-мае в его состав вошли дополнительно еще четыре армии: 27-я и 53-я Северо-Западного и 47-я Северо-Кавказского фронтов и вновь сформированная 5-я гвардейская танковая армия; 3-й гвардей-ский танковый и 3-й гвардейский механизированный корпуса Южного и 2-й механизированный корпус Калининского фронта. В июле в его состав была включена еще 37-я армия Северо-Кавказского фронта. Затем 63-я (бывшая 2-я резервная) армия в конце апреля была введена в Брянский фронт, а 46-я армия в начале июня использовалась на Юго-Западном фронте. Стрелковые, танковые, артиллерийские и авиационные соединения и части поступили в создавшийся резерв в основном с фронтов и частично из вновь сформированных войск. Все эти войска нуждались в доукомплектовании и подготовке к действиям.

Говоря о создании Резервного (впоследствии Степного) фронта, считаю необходимым исправить одну неточность, допущенную по этому вопросу в воспоминаниях маршала Жукова ("Воспоминания и размышления". М.: изд. АПН, 1969). На стр. 471 Жуков рассказывает, что 9 или 10 апреля 1943 г. они вместе с Василевским составили "проект директивы Ставки о расположении резервов Ставки и создании Степного фронта (подчеркнуто мной. - А.М.) и послали этот проект на утверждение Верховному Главнокомандующему".

На самом деле вопрос о создании Резервного фронта (переименованного в июле 1943 г. в Степной фронт) был решен еще 27 марта 1943 г. во время нашей ночной встречи у Сталина, о чем я уже писал несколько выше. С этого дня организация Резервного фронта шла полным ходом при активном участии Генштаба. 6 апреля 1943 г. создание Резервного фронта было оформлено постановлением ГКО.

Впоследствии Резервный фронт лишь менял свои наименования: с 15 апреля он получил название Степного военного округа, а с 10 июля 1943 г. - Степного фронта.

Первым командующим Резервным фронтом был назначен боевой генерал Маркиан Попов, обладающий широким оперативным кругозором, затем генерал Рейтер, а с 23 июня 1943 г. командующим стал маршал Конев. Членами Военного совета Резервного фронта были вначале генерал-лейтенант Мехлис, а затем генерал-лейтенант танковых войск Сусайков и генерал-майор Грушецкий, начальником штаба генерал-лейтенант М.В.Захаров.

На Резервный фронт возлагались две задачи: при прорыве гитлеровцев остановить их частью своих сил, и - главная задача - быть готовым к переходу в мощное контрнаступление.

Расположение Резервного фронта и его броневого щита у основания Курского выступа создавало надежную гарантию успешного ведения оборонительного сражения и срыва попыток врага захватить стратегическую инициативу. Располагаясь в тылу Центрального и Воронежского фронтов, Резервный фронт составлял второй эшелон стратегического построения наших войск на Курском направлении, увеличивая глубину обороны до 300 километров, придавая ей большую прочность и устойчивость. Этот мощный стратегический резерв являлся также эффективным средством в руках советского командования для осуществления контрнаступления и развития общего наступления на большую глубину.

Предназначение Резервного фронта для выполнения ответственных задач стратегического масштаба обязывало нас сосредоточить главное внимание на танковых войсках, тем более что в то время они являлись узким местом. Уже в начальной стадии формирования фронта, к 25 апреля, все 10 танковых и механизированных корпусов Резервного фронта в среднем были укомплектованы: личным составом - на 60%, вооружением - на 38% и имуществом - на 60%.

В масштабе фронта нам приходилось заниматься не только доукомплектованием личного состава, но и его вооружением.

Одним из моих заместителей как члена ГКО был неоднократно упоминавшийся крупный артиллерийский специалист, начальник Главного артиллерийского управления Красной Армии Яковлев. Он хорошо знал не только артиллерию, стрелковое оружие и боеприпасы, но и промышленность, их производящую. Это давало ему возможность квалифицированно контролировать поставку готового вооружения и ход его производства. Яковлев отличался выдающимися организаторскими способностями, большой деловитостью, твердой волей, ясностью мысли, широтой взглядов и редкой настойчивостью. Я очень высоко ценил и уважал его, искренне полюбив за годы совместной работы.

Другим моим заместителем как члена ГКО был Зотов - нарком пищевой промышленности СССР - не только талантливый организатор, но и обаятельный человек. У нас с ним давно сложились и сохранились самые лучшие товарищеские отношения.

7 апреля, то есть через несколько часов после принятия постановления ГКО о создании Резервного фронта, заместитель начальника Генштаба Карпоносов направил командующему Резервным фронтом Попову сведения о состоянии соединений, которые прибудут к нему с других фронтов, план их доукомплектования и справку о ходе сосредоточения резервов Ставки для оперативного ориентирования.

В дополнение к 153 тыс. солдат и офицеров, а также 28 тыс. лошадей, которые имелись в распоряжении армий Резервного фронта 7 апреля 1943 г., они должны были получить еще 195 тыс. солдат и офицеров, а также 15,2 тыс. лошадей. Кроме того, для них дополнительно снаряжались 524 эшелона и транспорта с людьми, конским составом, вооружением, средствами связи, а также инженерным, вещевым и обозно-хозяйственным имуществом, из которых 32 эшелона уже поступили к ним в течение марта - в начале апреля 1943 г.

После решения главных вопросов формирования фронта в целом наступила очередь ознакомиться с фактическим состоянием его отдельных армий и корпусов. Об этом мне хотелось получить информацию что называется из первых рук - непосредственно от командиров корпусов и командующих армиями. С этой целью вместе с соответствующими военачальниками центра мы начали вызывать их по очереди в Москву для докладов.

Вместе с Щаденко, Карпоносовым, Хрулевым, Яковлевым, И.Ковалевым, Г.Ковалевым, Белокосковым и первым заместителем командующего бронетанковыми и механизированными войсками Коробковым мы несколько раз заслушивали (обычно после 22 часов) доклады руководителей военных советов армий и командиров механизированных и танковых корпусов Резервного фронта: генералов Трофименко, Ротмистрова, Скворцова, Кукушкина, Бахарова, Аникушкина, а также генералов армии Жадова, Кулика и др. Вопросами практического формирования Резервного фронта приходилось заниматься буквально каждый день.

Мне хотелось бы особенно отметить большой вклад в создание, сплочение и боевое использование ударной силы Резервного фронта, который внес тогда 42-летний генерал, коммунист с 1919 г., главный маршал бронетанковых войск Ротмистров. Никто из нас не мог тогда и предполагать, что 11 июля 1943 г. танковая армия под его командованием осуществит в районе деревни Прохоровки крупнейшее в истории войн танковое сражение, в котором захлебнется немецко-фашистское наступление.

Создание Резервного фронта забирало у всех нас ежедневно много времени ( в частности у меня) на решение всевозможных, казалось бы небольших, но на деле важных и необходимых частных вопросов.

Дело в том, что я разрешил военачальникам фронтового, армейского и корпусного звена обращаться непосредственно ко мне в случаях тех или иных затруднений в их работе, минуя соответствующие инстанции. Поэтому в мой адрес поступало много всевозможных телеграфных запросов и просьб, в которых приходилось конкретно разбираться и принимать соответствующие решения. Сюда входили конкретные запросы на обмундирование и горючее, продовольствие и фураж, переадресовка грузов и посылка автотранспорта и индивидуальных перевязочных пакетов и т.д. и т.п.

Бывали и такие телеграммы: "Установлено, - сообщал я 10 мая Попову, - что части 66 армии производят улов рыбы в реке Дон запрещенными методами (применяют мины, гранаты, толовые шашки). Необходимо запретить всем частям вашего округа, дислоцированным по реке Дон и его притокам, производить улов рыбы всеми другими средствами, кроме сетей".

Также напрямую приходилось иметь дело и с корпусами фронта. Иногда решались вопросы, которые сегодня могут показаться курьезными. Так, 2 июля в ответ на запрос 18-го танкового корпуса телеграфировал командиру этого корпуса Бахарову о том, что ГИУКА выделяет 2 пишущие машинки и 50 штук часов, доставку которых обеспечит начальник Тыла Хрулев, и что типография для газеты корпуса отправлена Главным политуправлением Красной Армии через политуправление Степного военного округа. (Следует иметь в виду, что в то время на пишущие машинки у нас был большой дефицит; их настолько не хватало, что по учреждениям Москвы была утверждена разверстка - сколько пишущих машинок каждое из них должно передать для Красной Армии.)

Разумеется, что каждому такому ответу на просьбу или заявку предшествовала кропотливая работа по изучению вопроса. В этом большую помощь оказали мои заместители по ГКО Яковлев и Зотов, о которых я писал, помощники по военным делам Семичастнов и Кузьмин (сейчас они оба работают первыми заместителями министра внешней торговли СССР), а также Смиртюков (ныне управляющий делами Совета Министров СССР), секретарь по военным делам Сорокин, заведующий моим секретариатом Барабанов и остальной аппарат Совнаркома.

В связи с формированием Резервного фронта я непосредственно в течение более чем трех месяцев имел дело примерно со 100 военачальниками, начиная от командиров корпусов и выше. Многие из них впоследствии стали видными военными деятелями, получившими широкую известность.

Кроме стратегических резервов, объединенных в Резервный фронт, были еще и другие резервы, которые подчинялись непосредственно Ставке Верховного Главнокомандования. Они существовали в виде армий, отдельных корпусов, дивизий и частей, которые как действующие фронты, особенно на Юго-Западном и Западном стратегических направлениях, также нужно было постоянно доукомплектовывать и пополнять всем необходимым для успешного окончательного перелома в войне.

Еще с февраля 1943 г. развернулась кампания по мобилизации сил для закрепления стратегической инициативы, завоеванной под Сталинградом.

Чтобы показать ее размах, остановлюсь на результатах лишь по одному виду деятельности - пополнению армии людьми (сюда входят показатели и по Резервному фронту).

Всего с 1 января по 10 июля 1943 г. для укомплектования частей и учреждений Красной Армии было направлено 2 962 000 человек. Всех их нужно было перевезти. Только за февраль - май 1943 г. фронтами было разгружено 13 484 эшелона с людьми. В том числе из Московского военного округа прибыло 1 335 эшелонов с военнообязанными из запаса и обученные призывники 1924 г. рождения; из Уральского военного округа - 750 эшелонов с разбронированными военнообязанными; из Южно-Уральского военного округа - 3 880 эшелонов (маршевое пополнение, обученные призывники и нестроевые); из Сибирского военного округа - 5 019 эшелонов (обученные призывники 1924 г. рождения) и с Дальневосточного фронта - 2 500 эшелонов (старослужащие).

Разумеется, такое огромное количество эшелонов с людьми заполнило железнодорожные магистрали страны непрерывными потоками поездов, вызвав крайнее напряжение.

Я сознательно сделал некоторое отступление от основной темы, чтобы показать масштабность и глубину процессов, происходивших в то время. Все это было возможно только благодаря неиссякаемой энергии народных масс, создавших крепкий тыл, воедино слившийся с фронтом для победы над врагом. Советский народ превратился как бы в стальной сплав. Его самоотверженным трудом, невзирая на невероятно тяжелые условия, ковалась грозная боевая техника. Миллионами незримых нитей тыл был связан с фронтом. Трудовой героизм братских народов советских республик, непоколебимая вера в торжество победы под руководством Коммунистической партии - вот что объединило всех советских людей в единый, активно действующий лагерь фронта и тыла.

Уже к осени 1942 г. основная промышленность, перебазированная на восток, твердо встала на ноги и завершилась общая перестройка народного хозяйства СССР на военный лад. В результате 1943 г. стал переломным и в экономике страны. Поразительно, но это факт, что уже к лету 1943 г. наша армия располагала передовой военной техникой и превосходила гитлеровскую армию по количеству танков, самолетов, орудий. Приведу только один пример. В 1943 г. наша страна произвела 24,1 тыс. танков и самоходно-артиллерийских установок, а Германия - только 11,9 тыс. Если бы это было сделано до июня 1941 г., фронт получил бы возможность не только восполнять потери, но и увеличивать количество вооружения, боеприпасов и боевой техники, развернуть новые формирования и создавать резервы.

Главными отраслями военной экономики в годы войны ведали заместители Председателя СНК СССР Вознесенский, Косыгин, Малышев, Микоян, Молотов, Первухин, Сабуров и секретарь ЦК Маленков. Промышленностью оборонного значения руководили наркомы: Шахурин (авиация), Устинов (вооружение), Ломако (Цветмет), Акопов (автомобилестроение), Паршин (минометное вооружение), Ванников (боеприпасы), Тевосян (черная металлургия), Бенедиктов (сельское хозяйство), Вахрушев (уголь), Байбаков (нефть), Хрулев (тыл), Каганович и И.Ковалев (железнодорожный транспорт) и др.

В ЦК партии союзных республик, обкомах и горкомах партии был создан соответствующий аппарат и утверждены секретари по отдельным отраслям промышленности. Первичные партийные организации явились решающими звеньями партии в борьбе за увеличение выпуска боевой техники.

Все это, вместе взятое, помогло нам, и в частности мне, опираясь на людей, отлично знавших свое дело, в срок и в целом неплохо справиться с выполнением в 1943 г. поручения ГКО по созданию Резервного фронта.

Как показал ход войны, в победоносном исходе битвы на Курской дуге Резервному (Степному) фронту принадлежала особая роль. Наступление ударной группировки противника в полосе Центрального фронта было отражено на седьмой день операции при помощи сил этого фронта, без привлечения других резервов Ставки.

В полосе Воронежского фронта удар наносила еще более мощная группировка врага. Она вклинилась в нашу оборону на глубину 30-35 км, но и ее продвижение было остановлено на восьмой день операции. Однако для этого пришлось привлечь две армии Резервного (Степного) фронта - 5-ю гвардейскую танковую армию Ротмистрова и 5-ю гвардейскую армию Жадова. Наличие Степного фронта в этот момент спасло положение. Остальные же силы Степного фронта были использованы для контрнаступления на белгородско-харьковском направлении, для освобождения Харькова и победоносного завершения Курской битвы. В решении этих задач Резервному (Степному) фронту принадлежала чрезвычайно важная и, я бы сказал, решающая роль.

Работа по формированию Резервного фронта постоянно находилась в поле зрения Сталина. Я имел возможность свободно, когда мне было нужно, заходить к нему для беседы по тому или иному вопросу. Большей частью мы виделись два раза в день, что, конечно, облегчало работу. Это объяснялось тем, что вопросы снабжения фронта были тесно связаны с любыми военными операциями. Никаких отчетов ему я не писал: устно информировал его каждый день, согласовывал вопросы - все делалось оперативно, без бумажной волокиты.

Так часто, как я, бывал у Сталина только Молотов. Но это было другое дело. Его Сталин фактически отстранил от дел, но держал при себе. Поэтому зачастую Молотов просто сидел в кабинете Сталина и присутствовал при всех беседах и докладах. Внешне это создавало ему особый престиж, а на деле Сталин изолировал его от работы, видимо, он ему не совсем доверял: как бы второе лицо в стране, русский, не стал у него отбирать власть. Между тем никаких оснований не доверять Молотову у него не было.

До 1944 г., когда Ворошилов был выведен из членов ГКО, он так же свободно заходил к Сталину. Потом его даже на заседания Политбюро не приглашали, хотя он и не был выведен из его состава.

Часто бывал на докладах у Сталина и Маленков, который ведал работой ЦК, авиацией и авиапромышленностью. С ним Сталин был на "вы".

* * *

Кстати, очевидно, небезынтересно рассказать, как проходили заседания у Сталина во время войны.

Официальных заседаний ГКО Сталин не собирал. Вопросы обычно решались оперативно, по мере их возникновения, узким составом Политбюро. В полном составе заседания бывали крайне редко; чаще всего нас присутствовало пять человек. Собирались мы поздно вечером или ночью и редко во второй половине дня, как правило, без предварительной рассылки повестки заседания.

На таких заседаниях, проходивших в кабинете за длинным столом, Сталин сидел в головной его части или, по своей привычке, медленно ходил около него.

По одну сторону от него, ближе к стене, садились: я, Маленков и Вознесенский; напротив нас - Молотов, Ворошилов и остальные члены Политбюро. У другого конца стола и около стены находились все те, кто вызывался для докладов.

Должен сказать, что каждый из нас имел полную возможность высказать и защитить свое мнение или предложение. Мы откровенно обсуждали самые сложные и спорные вопросы (в отношении себя я могу говорить об этом с полной ответственностью), встречая со стороны Сталина в большинстве случаев понимание, разумное и терпимое отношение даже тогда, когда наши высказывания были ему явно не по душе.

Он был внимателен и к предложениям генералитета. Сталин прислушивался к тому, что ему говорили и советовали, с интересом слушал споры, умело извлекая из них ту самую истину, которая помогала ему потом формулировать окончательные, наиболее целесообразные решения, рождаемые, таким образом, в результате коллективного обсуждения. Более того, нередко бывало, когда, убежденный нашими доводами, Сталин менял свою первоначальную точку зрения по тому или иному вопросу.

Протоколирования или каких-либо записей по ходу таких заседаний не велось. Решения по обсуждаемым вопросам принимались или непосредственно на самом заседании, когда проекты этих решений были заранее подготовлены и не встречали возражений, или их подготовка (или переработка) поручалась докладчику, а то и группе товарищей, которые потом представляли подготовленные ими проекты - непосредственно Сталину. Иногда короткие решения под диктовку Сталина записывал Молотов. В некоторых случаях для этого вызывался Поскребышев.

В зависимости от содержания решения оформлялись в виде либо постановления ГКО, либо постановления СНК или ЦК ВКП(б), а то и совместного постановления СНК и ЦК ВКП(б). Мне представляется, что в период войны такой оперативный порядок решения вопросов был правильным и вполне оправданным.

Не касаясь здесь тех сторон деятельности Сталина, которые были в последующем справедливо осуждены нашей партией, должен сказать, что Сталин в ходе и особенно в начале войны, как я понимал это тогда и как думаю об этом и теперь, в целом проводил правильную политическую линию. Он был гораздо менее капризным и не занимался самоуправством, которое стало проявляться, когда наши военные дела пошли лучше и он просто зазнался. Правда, были и в начале войны позорные эпизоды, связанные с упрямством, нежеланием считаться с реальными фактами. Например, категорическое запрещение выйти из назревавшего котла целой армии на Украине, хотя Хрущев и Баграмян настаивали на этом. Помню, он даже не подошел к телефону, когда Хрущев звонил по этому вопросу, а поручил ответить Маленкову. Мне это показалось невозможным самодурством. В результате целая армия пропала в котле, и немец вскоре захватил Харьков, а затем и прорвался к Волге.

Но никогда за историю Степного фронта такое не имело места.

* * *

Во время войны у нас была определенная сплоченность руководства. Все работали в полную силу. Сохранившиеся дневники по моей приемной в Совнаркоме и Внешторге, которые вели дежурившие там чекисты, свидетельствуют о том, что в войну я работал иногда по три месяца, не имея выходных дней.

Как я уже говорил, мои отношения со Сталиным стали улучшаться с начала войны, потому что Сталин, поняв, что в тяжелое время нужна была полнокровная работа, создал обстановку доверия, и каждый из нас, членов Политбюро, нес огромную нагрузку. Мы с успехом работали благодаря тому, что в основе лежало доверие. Часто крупные вопросы мы решали телефонным разговором или указанием на совещании или на приеме министров. Очень редко прибегали к письменным документам. Поэтому, если искать документы о работе ГКО, Политбюро и др., будет очень трудно, так как их было очень мало, может создаться впечатление, что ничего не делалось. Для историков и мемуаристов это очень плохо. Но мы не об этом в то время думали, не об историках и мемуаристах. Нам дорога была каждая минута для организации дела, для организации тыла, для руководства страной.

И надо сказать, что в первые три года войны была отличная атмосфера для товарищеской работы всех нас. Только в последний год, когда победа явно обозначилась, страна была почти освобождена, Сталин, не без помощи Берия, а скорее, по его инициативе, снова ввел бумажную волокиту в нашей работе.

Как зампред Совнаркома СССР я отвечал за деятельность ряда наркоматов, по совместительству был наркомом внешней торговли. С начала войны на меня, как и на других членов Политбюро, были возложены многие обязанности военного времени, давались различные, подчас очень сложные поручения сверх этих обязанностей. Все это показывает, какого высокого мнения были Сталин и ЦК о моих способностях, и свидетельствует о доверии с их стороны ко мне как работнику. На мне лежала непосильная нагрузка, но в общем, по мнению Сталина и ЦК, я с ней справлялся.

30 сентября 1943 г. "за особые заслуги в области постановки дела снабжения Красной Армии продовольствием, горючим и вещевым имуществом в трудных условиях военного времени" мне было присвоено звание Героя Социалистического Труда.

К концу войны, уже с 1944 г., когда стала явной наша победа, Сталин, зазнавшись, стал капризничать. Первое проявление этой стороны его характера в отношении меня имело место в сентябре 1944 г., когда он грубо отклонил мое предложение об отпуске семян для озимого сева 1944 г. тем освобожденным от оккупации колхозам и совхозам Украины, которые сами не в силах были найти семенное зерно. В этих хозяйствах была явная угроза недосева озимых, что означало ущерб для будущего урожая.

По этому вопросу мной была направлена Сталину краткая записка, подготовленная совместно с секретарем ЦК Андреевым после строгой проверки вопроса через Наркомат по заготовкам и аппарат ЦК.

К записке прилагался проект постановления, предусматривающий отпуск для озимого сева 1944 г. пострадавшим от оккупации и военных действий колхозам и совхозам долгосрочной семенной ссуды в количестве 14 500 т с условием возврата из урожая 1945 г. и начислением 10 ц на каждые 100 ц ссуды и краткосрочной семенной ссуды в количестве 63 600 т с условием возврата из урожая 1944 г., но не позднее 15 октября, с начислением 2 ц на каждые 100 ц, то есть сроком на один месяц.

На моей записке 17 сентября 1944 г. Сталин написал: "Молотову и Микояну. Голосую против. Микоян ведет себя антигосударственно, плетется в хвосте за обкомами и развращает их. Он совсем развратил Андреева. Нужно отобрать у Микояна шефство над Наркомзагом и передать его, например, Маленкову".

На следующий день я был освобожден от обязанностей по контролю за работой Наркомата по заготовкам, и эта функция была возложена на Маленкова.

Надо сказать, что еще в августе 1944 г. я представил Сталину записку и проект постановления об образовании неприкосновенного государственного резерва хлеба в размере 8 млн. т, государственного страхового фонда зерна в размере 1 млн т и государственного сортового фонда зерна в количестве 320 тыс. т. Вообще заготовками я занимался с 1921 г. Еще в Нижнем Новгороде был уполномоченным ВЦИК по продналогу. На Северном Кавказе успешно руководил проведением заготовок. Затем как нарком и зампред Совнаркома я непосредственно руководил почти все время делом заготовок по всей стране и дело это хорошо знал.

И во время войны в самых трудных условиях нехватки хлеба дело заготовок также проводил успешно. Под моим непосредственным контролем были расход и приход хлеба в государстве, подготовка решений правительства по этим вопросам и контроль за их выполнением. Примечательно, что к концу войны государственный резерв хлеба (около 500 млн пудов) был примерно равен количеству хлеба, с которым мы встретили войну.

Я знал об отношении Сталина к крестьянам. Он охотно брал с них все, что можно было взять, но очень неохотно шел на то, чтобы им что-то дать, даже в виде возвратной ссуды с большим процентом, когда они были в безвыходном положении. Поэтому я всегда тщательно проверял все обстоятельства вопросов, касающихся взаимоотношений с деревней, и обращался к Сталину за разрешением этих вопросов только в самых необходимых случаях. И поэтому предусмотрел возврат с процентами. Иначе к нему было бесполезно обращаться. Мое предложение о предоставлении ссуды, которое он назвал "антигосударственным", было не только в интересах колхозов и совхозов, но и государства в целом. Ведь предлагалось дать ссуду без ущемления других потребностей государства на небольшой срок, в течение которого зерно все равно лежало бы, и с получением высокого процента со стоимости ссуды. Ссуду же колхозы возвращали в первую очередь вместе с выполнением обязательных поставок государству.

Я был возмущен этим поступком Сталина по вопросу жизни и продовольственного снабжения больших масс людей, только что освобожденных от немецкой оккупации, причем сама оккупация произошла по вине руководства государства, т.е. прежде всего самого Сталина. Меня также возмутила его грубость по отношению ко мне, потому что я знал, что прав.

Что касается его предложения передать эти мои обязанности Маленкову, то они меня лично устраивали, так как я и без того был перегружен работой. За все время моей работы я больше ни от кого не получал такого упрека ни устно, ни письменно. Всегда чувствовал, что товарищи, в том числе и Сталин, были удовлетворены моей работой.

Кстати, через год-два дело заготовок опять было поручено мне. Видно, Маленков справлялся с ним хуже.

Глава 38.
Поездка по фронтам и районам,
освобожденным от фашистской оккупации.
Помощь народам Европы

Шел третий год Отечественной войны. В великих битвах под Москвой, Сталинградом и под Курском наша армия разгромила отборные силы гитлеровской Германии и развернула невиданное контрнаступление по фронту протяженностью свыше 2000 км.

К концу 1943 г. советские войска завершили освобождение западных областей Российской Федерации и очистили от фашистов Левобережную Украину, Донбасс и Кубань. И хотя вооруженные силы, брошенные против нас Гитлером, были еще достаточно велики и война продолжалась все еще на нашей территории, было уже ясно, что в ходе войны произошел коренной перелом.

В этих условиях все наши усилия были направлены на окончательное освобождение нашей Родины, на разгром и уничтожение фашистского зверя в его берлоге.

К середине 1943 г. в нашей действующей армии насчитывалось около 6,5 млн человек, почти 100 тыс. орудий, минометов и установок полевой реактивной артиллерии, 9,5 тыс. танков, около 8,3 тыс. самолетов, более 300 боевых кораблей и т. п. Все это огромное и притом активно действующее "хозяйство" требовало своевременного и бесперебойного обеспечения современной боевой техникой, вооружением и боеприпасами, продовольствием, вещевым имуществом, горючим, смазочными материалами и т.п.

В результате героических усилий тыла наша военная промышленность, преодолев трудности первого года войны, успешно набирала нужные темпы и уже в 1943 г. обеспечивала основные потребности фронта. Я сознательно не касаюсь здесь вопросов, связанных с производством боевой техники, вооружения и боеприпасов, поскольку дело это совершенно особое. А кроме того, контроль за ним был поручен другим членам Политбюро и ГКО (Вознесенскому, Маленкову, Берия и Молотову).

Остановлюсь здесь еще раз лишь на обеспечении действующей армии продовольствием, точнее - хлебом.

С начала войны снабжение армии хлебом и другими продуктами питания осуществлялось из центра, за счет наших общегосударственных резервов. Однако резервы эти приходилось всячески экономить, поскольку они были ограничены.

Почти два года мы не получали хлеба от Украины, Белоруссии, Прибалтийских республик, Смоленщины, Орловщины, из Курской области, потом были лишены кубанского, ставропольского и донского хлеба. К этому надо добавить, что план хлебозаготовок по ряду тыловых районов выполнялся в 1943 г. весьма неудовлетворительно.

К тому же, по мере того как фронт удалялся все дальше на запад, все больше и больше стало требоваться транспортных средств для перевозок непосредственно войск, боевой техники, вооружения и боеприпасов. С транспортировкой продовольственных грузов стали возникать большие затруднения, особенно на Урале и в Сибири.

В таких условиях нормально снабжать армию из центра по фронту огромной протяженности становилось очень трудно. Что же касается внутриармейских запасов, то они, и всегда-то не особенно большие, в условиях неаккуратного пополнения быстро таяли, доходя кое-где до двух-трех дневных норм потребления.

Поэтому, когда войска стали приближаться к нашей государственной границе, освобождая тысячи населенных пунктов, возник вопрос об изменении существующего порядка централизованного снабжения армии.

Обсудив создавшееся положение и взвесив наши реальные возможности вместе с руководителями Управления Тыла Советской Армии и соответствующих наркоматов, я пришел к выводу, что наряду с экстренными мерами по скорейшему завершению хлебозаготовок в тыловых областях и республиках необходимо немедленно поручить заготовку хлеба для фронта в освобожденных районах самим войсковым частям.

Из чего я при этом исходил? Конечно, во многих освобожденных прифронтовых районах хлеб частично был убран еще при оккупантах, которые постарались при отступлении вывезти его как можно больше с собой или уничтожить. И тем не менее было хорошо известно, что хлеба в этих районах осталось еще немало. Он был и у самих колхозников и у единоличников, сумевших в свое время надежно схоронить его от гитлеровцев, а главное, много хлеба оставалось неубранным на полях, где он постепенно погибал на корню от дождя и снега, а еще совсем недавно - от передвижения отступавших и наступавших громад войск.

Теперь же, когда положение в освобожденных районах несколько стабилизировалось, в местных колхозах не хватало рабочих рук, транспорта и средств, чтобы убрать оставшийся урожай, обмолотить, перевезти и сохранить его. Лошадей у них вообще не осталось. Вот почему женщины - основное население этих мест - на себе тащили сельскохозяйственные орудия, чтобы обработать землю.

Спасти этот хлеб можно было только с помощью армии, срочно переключив мощные силы ее фронтовых тылов на совместную с местными гражданскими организациями работу по заготовке хлеба для нужд армии, а также рабочего тыла и жителей самих освобожденных районов. Для этого требовалось временно мобилизовать с фронтов нужное количество бойцов и транспорта.

Для этой же цели (но это была уже работа целиком гражданских организаций) надо было во всех освобожденных районах срочно восстановить квалифицированный заготовительный аппарат, распавшийся за годы войны в связи с мобилизацией людей в армию или эвакуацией их в тыловые районы страны.

Задача эта была тоже не из легких. Чтобы укомплектовать сеть одних только районных уполномоченных Наркомата заготовок в освобожденных районах Украины, Белоруссии и некоторых других республик, докладывал мне в начале ноября 1943 г. нарком заготовок СССР К.Субботин, требовалось более 1000 специалистов-заготовителей. Пока что наркомат сумел вызвать из тыловых районов 450 таких работников и мог отозвать из армии еще не более 200 человек. Всех остальных предполагалось подобрать из числа партизан, находившихся в тылу врага на подпольной работе, инвалидов Отечественной войны, в общем - за счет подготовки кадров на месте.

Не помню точно, какого числа, кажется, 10 или 11 ноября 1943 г., я подробно рассказал обо всем этом Сталину. Как всегда, он внимательно меня слушал, изредка задавая вопросы: "А сколько надо мобилизовать бойцов и транспорта?", "На какой срок?", "Как ко всему этому относятся военные, армейские тыловики?" и т.п. Потом, подумав, он сказал, что согласен с таким решением и поручил подготовить проект соответствующего постановления СНК СССР и ЦК. "Только доведи это дело до конца сам, - сказал он, - я очень занят в связи с подготовкой к Тегеранской конференции".

Такое постановление было подготовлено и подписано 15 ноября. Одновременно было решено для оказания помощи местным организациям и контроля за выполнением этого постановления командировать на места Андреева, Вознесенского, Косыгина, Шверника, меня и еще некоторых членов ЦК.

Мне лично предстояло за очень небольшой срок побывать в Орловской и Курской областях РСФСР, в семи лишь недавно полностью или частично освобожденных областях Украины - Киевской, Полтавской, Харьковской, Черниговской, Днепропетровской, Николаевской и Запорожской, а также встретиться с командующими четырех Украинских фронтов генералами Ватутиным, Коневым, Малиновским и Толбухиным.

В поезде меня сопровождали товарищи Гриценко (заместитель Председателя СНК РСФСР), Пронин (Наркомпищепром СССР), Зуев (начальник группы заготовок СНК СССР), Попов (Наркомгосконтроль СССР), Брагин (Центросоюз), а также генералы Миловский (начальник штаба Тыла Советской Армии), Данченко (Управление государственных материальных резервов) и Павлов (Управление продснабжения Советской Армии).

Располагая такими квалифицированными помощниками, можно было, приезжая на место, не тратить время (а его у нас было в обрез) на выполнение обычных "ревизорских" обязанностей. Опираясь на местный партийный и советский актив и широко его мобилизуя, мы довольно быстро и притом достаточно глубоко и объективно выясняли обстановку, определяли наиболее слабые места и конкретные меры к устранению обнаруженных недостатков, уточняли на ходу планы, задания и всевозможные графики, а главное, укрепляли деловые связи областных организаций с командованием фронтов и службами их тыла.

Работая под моим общим руководством и постоянно держа меня в курсе всех дел, сопровождающие товарищи в то же время были вполне самостоятельны. Я дал им полномочия, не дожидаясь каких-либо "специальных заданий" или "поручений", активно действовать самим по заранее согласованному плану. По частным вопросам они могли принимать решения самостоятельно. Если была нужда, оперативно связывались со всеми ведомствами, решая с ними соответствующие вопросы. Словом, они не командовали и не приказывали, а, проверяя фактическое состояние, старались всеми доступными средствами помочь местным работникам.

Еще в Москве, не дожидаясь решений на местах, я поручил Управлению Тыла Советской Армии выделить в централизованном порядке для проведения уборки и заготовки хлеба в освобожденных областях 100 автомашин с водителями. Эта помощь, как потом выяснилось, была совершенно необходима.

Кроме того, чтобы помочь секретарям местных обкомов более оперативно связываться с районами и колхозами во время хлебозаготовительных работ, всем им, по моему указанию, были выделены автомашины повышенной проходимости, полученные по ленд-лизу от США "виллисы" и "доджи". Когда мы потом приезжали на места, эти автомашины были уже получены и несли службу.

Отправляясь в поездку, я получил в Москве отдельный служебный вагон, который во многом облегчил нашу работу. В пути не надо было тратить время на поиски друг друга: все были вместе. Приехав на место и расходясь по делам, мы собирались после рабочего дня снова все в этом вагоне, обычно ближе к вечеру, вернее сказать, к ночи - такой уж был тогда у нас рабочий день, чтобы подвести итоги сделанному за день и определить дальнейшие задания. Здесь же, в вагоне, готовились и согласовывались различные проекты решений, подписывались распоряжения и т.п. Иногда, желая сэкономить время, мы брали в свой вагон кого-нибудь из местных работников, чтобы за время пути о чем-то дорасспросить, договориться, выяснить или решить какой-то вопрос или просто не торопясь прослушать нужную информацию.

16 ноября вместе с сопровождающими товарищами я был уже в Орле. Этот город всего три с половиной месяца назад освободили от гитлеровцев войска Брянского фронта под командованием генерала Еременко, и поэтому областные руководители были по горло заняты срочным залечиванием еще совсем свежих ран, нанесенных Орловщине прошедшим ураганом войны и почти двухлетней оккупацией. Хозяйство города и области было сильно разрушено. Кругом груды развалин и пепелища. Все это постепенно расчищалось и с большим трудом приводилось в порядок, восстанавливалось.

Энергичные секретари обкома Игнатов и Матвеев вместе с председателем облисполкома Ромашиным, опираясь на областной актив, отдавали этому делу все свои силы. Но слишком уж много было всяких дыр, руки до всего сразу не доходили, и поэтому в сутолоке дней подчас упускались и очень важные дела.

В частности, нельзя было признать благополучным положение с заготовкой хлеба в области, ради чего мы сюда и приехали.

Основные причины такого положения коренились в нехватке по селам рабочих рук, инвентаря и транспорта. В этом мы смогли потом убедиться не только на примере Орловщины, но и других освобожденных областей, где довелось побывать в ту поездку.

Направляясь в Орел, мы, конечно, прежде всего думали о том, как сумеет область помочь войскам 1-го Белорусского фронта, где, как я знал, положение с хлебом было очень тяжелое.

Поэтому по моему указанию в Орел был срочно вызван телеграммой заместитель командующего войсками этого фронта по тылу генерал-лейтенант Антипенко. Он прилетел в тот же день и сразу попал на совещание в обкоме. Беседа там и состоялась.

"Ну, как дела на фронте?" - "Плохи дела, хлеба нет, товарищ Микоян. В некоторых армиях и дивизиях, - рассказывал Антипенко, - хлеба и круп оставалось чуть ли не на один-два дня. Создалось положение более чем напряженное: фронт, насчитывающий до полутора миллионов едоков, располагает чуть ли не однодневным запасом хлеба!" - "Вы хотите иметь хлеб?" - "Я затем и прилетел к вам, чтобы попросить". - "А я затем вас и вызвал, чтобы предложить хлеб". - "А где же этот хлеб?" - "Весь хлеб у вас. Вы по хлебу ходите". - "Не понимаю вас, товарищ Микоян". - "Мы даем вашему фронту Орловскую, Сумскую, Черниговскую и Гомельскую области для заготовки хлеба. Сумейте этот хлеб взять".

Решение о таком "прикреплении" этих областей к 1-му Белорусскому фронту было принято мною еще до отъезда из Москвы, о чем я и послал письма-распоряжения командующему фронтом Рокоссовскому и соответствующим секретарям обкомов и председателям облисполкомов. Аналогичные "прикрепления" были сделаны и по другим фронтам.

Мое сообщение и последовавшая за этим обстоятельная беседа искренне обрадовали Антипенко. Мы договорились, что конкретно надо сделать фронту и областным организациям, чтобы поскорее закончить уборку погибающего урожая, провести заготовку и закупку хлеба, а также как организовать дальнейшее хранение хлеба.

Антипенко уехал к себе значительно ободренный. На другой же день после совещания в Орле вопрос о мерах помощи "прикрепленным" к фронту областям обсудил Военный совет 1-го Белорусского фронта. Непосредственно на заготовку хлеба он направил в эти области 27 тыс. солдат, 2,5 тыс. офицеров, 2 тыс. автомашин, обеспечив их водительским составом и горючим за счет ресурсов фронта, несколько сот пароконных повозок и т.п. Кроме того, командующий дал указание фронту об использовании всего идущего порожняком воинского автотранспорта для попутных перевозок хлеба. Это была поистине огромная помощь.

В своих интересных воспоминаниях Антипенко рассказывает, с каким огромным энтузиазмом участвовали в уборке и обмолоте зерна вместе с бойцами жители освобожденных районов.

В результате такой дружной работы армии и тружеников Орловской, Сумской, Черниговской и Гомельской областей к февралю 1944 г. было заготовлено 13 607 тыс. пудов зерна, и таким образом 1-й Белорусский фронт был обеспечен хлебом до августа 1944 г. Более того, из своих запасов бойцы фронта и трудящиеся этих областей отправили 60 тыс. пудов зерна населению Ленинграда.

18 ноября вся моя "бригада" участвовала в заседании бюро Курского обкома партии, где рассматривался вопрос о мерах по усилению хлебозаготовок и проведению закупок хлеба и картофеля для нужд армии и рабочего тыла.

Чтобы заинтересовать колхозников и единоличников в продаже излишков хлеба, мы ввели тогда повсеместно систему встречной продажи наиболее дефицитных промышленных товаров по твердым государственным ценам. Помню, что для Курской области я утвердил тогда таких товаров почти на 37 млн рублей. Это были различные ткани, трикотаж, обувь, разные хозяйственные товары, керосин, хозяйственное мыло, соль, сахар, табак и т.п. Продав государству хлеба на 10 рублей, колхозник или единоличник имел возможность тут же купить этих крайне необходимых ему промтоваров на 100 рублей, что было выгодно и ему и государству. Такой стимул во многом помог скорейшему выполнению государственной закупки хлеба.

В постановлении Курского обкома и облисполкома о мерах по усилению хлебозаготовок был записан ряд хорошо продуманных конкретных предложений и рекомендаций местным организациям. Был там пункт, относящийся непосредственно и ко мне как заместителю Председателя Совнаркома СССР. Речь шла о том, чтобы обязать Главнефтесбыт выделить из запасов его местной базы в распоряжение Курского облисполкома 100 т бензина, 300 т лигроина и 40 т автола, необходимых для завершения работ по обмолоту хлеба, а также предложить наркоматам заготовок и совхозов СССР перебросить в Курскую область из восточных областей соответственно 50 и 15 автомашин для восстановления в Курске областных отделений "Союззаготтранса" и "Совхозтранса". Такие распоряжения я тут же подписал, а через некоторое время мне сообщили из Курска, что все ими просимое полностью получено.

Поездку по освобожденным областям Украины я решил начать с Киева, который после 778 дней фашистской оккупации только две недели назад был очищен от интервентов войсками 1-го Украинского фронта под командованием генерала Н.Ф.Ватутина.

Наш вагон остановился не доезжая Киева, на станции Дарница - большом железнодорожном узле, который немцы продолжали усердно бомбить. В наш вагон, однако, ни одна бомба не попала. Здесь меня встретил Н.С.Хрущев, тогда первый секретарь ЦК Компартии Украины. Вместе с ним мы отправились на автомашине в Киев и объехали чуть ли не весь город.

Бросались в глаза разрушенные дома, пустынные улицы. Казалось, что в городе почти нет населения. Гордость Киева - знаменитый Крещатик был разрушен. И только сохранившиеся, но сильно пострадавшие, израненные и искалеченные войной ветвистые каштаны с пожелтевшими осенними листьями напоминали о некогда красивейшем центре одного из древнейших городов нашей Родины.

Смотреть на все это было тяжело...

От Хрущева я узнал, что за время своего "хозяйничанья" в Киеве гитлеровцы зверски замучили и расстреляли здесь (по предварительным подсчетам) около 200 тыс. советских граждан и угнали на каторжные работы в Германию более 100 тыс. молодых людей.

Мы отправились в город Фастов, западнее Киева километров на 70. Там проходила тогда линия фронта и шли бои.

Уже издали можно было слышать артиллерийскую и минометную перестрелку. Бои продолжались на окраине города. Мы побывали в воинских частях, побеседовали с солдатами и офицерами. Настроение у всех было бодрое, как говорится, самое боевое.

Вернувшись в Киев, я встретился с командующим фронтом генералом Ватутиным. Образованный и опытный полководец, он не только великолепно ориентировался в ходе военных операций на всех фронтах, глубоко вникал в боевую и политическую подготовку своих бойцов и командиров, но и хорошо, в деталях, разбирался в делах тыла своего фронта. Он понимал все с полуслова. Ватутина не стало, когда ему не было и 43 лет. Менее чем через полгода после этой нашей встречи, я с горечью узнал, что он умер после тяжелого ранения. Похоронен Ватутин в Киеве. Подробную беседу я имел здесь также и с начальником тыла фронта генералом Власовым.

Я подробно говорил и с Хрущевым о заготовке хлеба не только в Киевской области (где план сдачи хлеба в фонд армии был выполнен тогда почти на 60%), но и по остальной Украине, а главное о том, какие меры они собираются в этом направлении принимать, поскольку мне было известно, что хлебозаготовки проходили у них в большинстве областей нелегко.

Он подтвердил, что по левобережным освобожденным областям Украины план сдачи хлеба в фонд Советской Армии был выполнен к 15 ноября только на 44,4%, причем особенно плохо обстояло дело в Полтавской, Черниговской и Сумской областях, а в некоторых местах (например, в Сахновщинском и Краснокутском районах Харьковской области) имели место даже такие возмутительные факты, как сознательное занижение уборочных площадей, чтобы уменьшить количество зерна, подлежащего сдаче в фонд армии. "Мы собираемся крепко ударить по таким фактам и применим к виновным самые строгие меры взыскания, вплоть до предания суду", - заявил Хрущев.

По дороге в Полтаву мы заезжали в некоторые освобожденные деревни и районы области. Хотя чисто внешне разрушения здесь и не сразу бросались в глаза, тем не менее и тут гитлеровцы "похозяйничали" изрядно. Достаточно сказать, что, по имевшимся тогда сведениям, они сожгли здесь полностью или частично свыше 1400 населенных пунктов, насчитывавших более 80 тыс. дворов. По 67 МТС области из 5596 тракторов исправных осталось 734 и соответственно из 1326 комбайнов - только 172. Оккупанты угнали только из 30 районов 94 тыс. голов крупного рогатого скота. Отступая, они сожгли в 20 районах около 280 тыс. ц зерна и вывезли из 37 районов почти 190 тыс. ц хлеба.

Урожай в том году в этих местах был хороший, хотя повсюду мы наблюдали одну и ту же картину: много неубранного хлеба на полях. Лишь кое-где трудились на уборке небольшие одинокие группки стариков, женщин и детей. Отсюда шли все наши беды с заготовкой хлеба.

В самой Полтаве я бывал и раньше, до войны, всегда радуясь этому необыкновенно аккуратному и какому-то очень уютному украинскому городу. В этот раз я был буквально сражен увиденным: дома в городе были разрушены, сохранился лишь двухэтажный корпус маслобойного завода. Людей вообще не было видно. Ничего подобного я еще нигде не видел и не мог даже представить себе такой страшной картины разрушения.

В Полтаве мы обстоятельно обсудили с секретарем обкома КП(б)У Марковым и председателем облисполкома Мартыненко положение в их области.

После всестороннего обсуждения по каждому району были утверждены точные календарные пятидневные графики сдачи хлеба с таким расчетом, чтобы выполнить все задание к 10 декабря. Кроме того, область взяла на себя обязательство закупить хлеб для нужд армии у колхозов, отдельных колхозников и единоличников.

Представители командования 2-го Украинского фронта генералы Грушецкий и Вострухов заявили, что они немедленно выделят в помощь колхозам и совхозам области для уборки и заготовки хлеба 5500 бойцов, а командующий Харьковским округом заверил, что через день-два пришлет в область еще 1500 бойцов и 100 офицеров. Обещания свои они выполнили, и область, получив такое большое подкрепление, с честью справилась со своими обязательствами по хлебопоставкам.

Что касается Харьковской области, то там, узнав о моей поездке по Украине, уже развернули большую работу по хлебозаготовкам, широко втянув в нее областной партийный и советский актив, директоров колхозов и совхозов и МТС.

Это позволило им выявить в области скрытые резервы и повысить установленный правительством план по хлебозаготовкам для нужд армии по колхозам и трестированным совхозам области почти на 440 тыс. пудов.

Интересная подробность. Когда в свое время в этих областях нами проводилась эвакуация, все запасы зерна, которые не удавалось вывезти с собой, сжигались, как правило, в гуртах.

Как же велико было мое удивление, когда, посетив теперь эти места, я узнал, что значительная часть этого сожженного зерна сохранилась! Оказывается, когда сложенное в гурты зерно поджигают, то выгорает только верхний слой, сантиметров на 20-25, остальное же зерно остается целым и только со временем претерпевает кое-какие изменения, не мешающие, однако, его использованию по назначению.

Хотя я и хорошо знал хлебное дело, но такая подробность мне была неизвестна, потому что никогда до войны сжигать зерно не приходилось. Видимо, об этом не догадывались и немцы, ибо они гурты не трогали.

Толково организовав обмолот зерна по твердым графикам, колхозы области сумели обмолотить к 25 ноября почти 70% зерна со всех площадей, подлежащих обмолоту, а оставшееся зерно полностью заскирдовали.

Когда же на помощь колхозникам подошли большие подкрепления из воинских частей, приславших бойцов и автотранспорт, положение с хлебозаготовками здесь выправилось.

Дальше мы отправились поездом. В Днепропетровске мы узнали, что в некоторых недавно освобожденных районах области еще не были к тому времени восстановлены даже органы Советской власти, а иные районы и вообще продолжали оставаться в оккупации. Да и сам-то Днепропетровск был освобожден лишь за месяц до нашего приезда - 25 октября 1943 г.

Воинские части, учитывая создавшееся положение, уже начали по собственной инициативе оказывать здесь практическую помощь местным организациям в уборке урожая, обмолоте зерна и его транспортировке, выделив для этого людей и транспорт по специальным нарядам.

Убедившись, что для выполнения задания по армейским хлебопоставкам по Днепропетровской области обстановка складывается довольно благоприятная, я решил отправиться к командующему 2-м Украинским фронтом генералу Коневу, которого хорошо знал и раньше и очень уважал как одного из наших самых крупных полководцев.

Штаб Конева размещался тогда в районе Пятихатки, примерно в ста километрах западнее Днепропетровска. После прошедших ливневых дождей на дорогах повсюду была невероятная грязь. Обычные легковые, да и грузовые автомашины передвигаться по таким дорогам почти не могли. Даже "виллисы" и "доджи" не могли одолеть эту грязь и частенько надолго застревали в пути. К тому же меня предупредили, что село, где находился штаб фронта, расположено на больших холмах, а это еще больше затрудняло подъезд к тем местам. Поэтому я решил отправиться к Коневу на "студебеккере" - большом, военного образца, американском грузовике-вездеходе. Однако и он продвигался с большим трудом.

Найти штаб Конева сразу оказалось делом трудным, так хорошо он был замаскирован. Даже командиры встречавшихся мне по пути воинских частей не могли точно сказать, где он находится, и только известное мне название Пятихатки давало возможность вести эти нелегкие поиски. Мы добрались до места, когда уже наступала ночь.

Я нашел Конева в украинской хате. Он был один. После обоюдных приветствий и расспросов у нас завязался более чем часовой разговор за чашкой крепкого чая (замечу мимоходом, что Конев, по моим наблюдениям, был одним из тех командующих, которые действительно любили крепкий чай, а не водку или вино).

Иван Степанович ввел меня подробно в курс военных событий на его фронте, подчеркнув, что развиваются они в общем довольно успешно. "Тьфу! Тьфу! Чтоб не сглазить!" - шутливо добавил он при этом. Показал на карте расположение своих войск, ознакомил с намечающимися планами, с взаимодействием между разными фронтами и т.п.

Со своей стороны я рассказал ему о наших московских делах, о самых последних событиях международной и нашей внутренней жизни, о работе ЦК и ГКО, то есть обо всем, что его интересовало. Рассказал и о целях своей поездки, а также о совещании и наших договоренностях в Днепропетровске.

Когда мы перешли к этим "моим" вопросам (ради которых проводилась наша поездка), то я сразу понял, что он находится в курсе всех дел, связанных со снабжением его фронта не только продовольствием, но и другими видами снабжения.

Конев очень одобрительно отнесся к решению об изменении централизованного порядка снабжения армии продовольствием и со своей стороны обещал оказать всяческую помощь "закрепленным" за его фронтом областям - людьми, транспортом и вообще всем, чем только фронт может помочь.

После такого заверения командующего, который, как я знал, не любил безответственно бросаться словами, я понял, что хлеб для бойцов его фронта будет. Разговор этот я потом продолжил с начальником тыла фронта генералом Воструховым, с которым мы окончательно выяснили все потребности фронта и его запросы не только к местным областным организациям, но и к центру по всем видам снабжения.

К командующему 4-м Украинским фронтом генералу Толбухину пришлось лететь на самолете. Штаб его находился очень близко к фронту, и поэтому для охраны нас сопровождал истребитель.

Стоял ясный, солнечный день. Уже в полете я как-то невольно обратил внимание, что сопровождающий нас истребитель несколько раз облетел наш самолет и всякий раз, приближаясь к нему довольно близко, проделывал всевозможные пилотские трюки. Меня это нисколько не взволновало, а скорее даже поразило, с какой отчаянной смелостью и в то же время мастерски летчик проделывал все эти трюки.

На аэродроме нас встречал член Военного совета фронта генерал Кириченко (в последующем - секретарь ЦК КПСС). Я сразу заметил, что он находился в каком-то возбужденном состоянии. Потом узнал в чем дело. Оказалось, что, наблюдая за нашим полетом и видя все эти воздушные выкрутасы истребителя, он решил строго наказать летчика за грубое нарушение летных правил. Бедному парню грозило минимум несколько суток гауптвахты, потому что его "лихачество" - по словам Кириченко - создавало серьезную опасность для самолета, на котором я летел.

Летчик же этот, как я выяснил (фамилию его, к сожалению, забыл), был вообще одним из лучших и отважных на их фронте: на его счету числилось уже семь сбитых фашистских самолетов. "Мне хотелось, - как он честно и прямо заявил, - оказать товарищу Микояну особый почет и показать, на что способен советский военный летчик". К тому же он был уверен в себе и самолете и не сомневался в безопасности своих действий.

Его ответ был так искренен, что я решил свести все к шутке, сказав, что, выходит, летчик тут ни при чем, что виноват во всем один только я, а меня наказывать нельзя, потому что я "не из их части". Кроме того, на самом деле, ничего ведь не случилось! А на будущее летчик это учтет. Летчик был спасен от наказания.

С Толбухиным у нас состоялась подробная беседа, однако, учитывая, что фронт в то время вел серьезные наступательные операции, я не стал чрезмерно занимать время командующего вопросами снабжения его фронта, сказав, что все эти дела я согласую с Кириченко: я знал, что он - опытный партийный работник, хорошо знающий положение в войсках. И мы действительно успешно решили все наши вопросы.

К тому же еще до моего появления в штабе фронта Толбухин и Кириченко, прослышав о моей поездке по фронтам, уже подписали несколько дней назад соответствующий приказ войскам своего фронта.

В этом приказе военным советам армий и начальнику тыла фронта предлагалось выделить 700 автомашин с водителями и горючим для обеспечения форсированного вывоза зерна на склады, а также оборудовать необходимые для хранения зерна складские помещения, зернохранилища и крытые площадки, обеспечив сохранность и круглосуточную охрану хлеба.

Начальнику тыла фронта генерал-лейтенанту Анисимову предлагалось сформировать 30 команд, в составе каждой из которых должно быть по 4 офицера и 100 бойцов, и направить эти команды для уборки и обмолота урожая в Сталинскую область (10 команд) и в Запорожскую область (20 команд).

Каждой такой команде поручалось дать задание по уборке, обмолоту и вывозке зерна с установлением строгого контроля за полным и своевременным выполнением всех заданий и правильным использованием выделенных команд по прямому назначению.

В приказе указывались и сроки окончания всей этой работы: по Сталинской области - в течение 50 дней, а по Запорожской и Николаевской - за 60 дней. Поэтому, когда я приехал в Запорожье, там уже знали о помощи, которую им окажет и уже начал оказывать фронт. А такая помощь была им более чем необходима.

На 3-м Украинском фронте всю работу по вопросам хлебообеспечения фронта наша группа вела с начальником тыла фронта генералом Шебуниным, в тесном контакте с местными организациями. После моей встречи с командующим фронтом генералом Малиновским был подписан соответствующий приказ. Его выполнение и обеспечило войска фронта необходимым запасом хлеба.

Наша поездка заняла немногим более двух недель. За это время была проведена большая работа по заготовке хлеба. Об этом свидетельствовали ее результаты. Немало было сделано в этом плане и по другим областям страны, куда выезжали, как я уже писал раньше, другие члены ЦК.

В результате фронт был полностью обеспечен хлебом до нового урожая 1944 г., а там, где его оказалось больше, чем это было нужно армии и населению самих областей, мы имели возможность перебросить его в Ленинград, Москву и некоторые тыловые районы страны.

Одновременно с хлебом проходили заготовки картофеля, мяса и других продуктов питания. Продовольствия было заготовлено вообще не мало. Именно поэтому, с учетом поступлений продуктов питания по ленд-лизу, контроль за которым тоже входил в круг моих обязанностей, снабжение действующей армии и в дальнейшем проходило в основном бесперебойно, по нормам, установленным ГКО еще в сентябре 1941 г.

Мы сумели прокормить не только армию, но и наш тыл. Несмотря на временную, но довольно длительную оккупацию больших территорий Российской Федерации, Украины, Белоруссии, Молдавии, всех Прибалтийских республик, наше сельское хозяйство все же сумело без серьезных перебоев обеспечить страну хлебом и сырьем.

И в этом еще раз убедительно проявилась огромная сила и патриотизм всех народов Советского Союза.

* * *

13 апреля 1945 г. советские войска 2-го и 3-го Украинских фронтов полностью очистили Вену от гитлеровцев, а вскоре и вся Австрия была освобождена от них. Во главе временного правительства Австрии стал канцлер Карл Реннер, зарекомендовавший тогда себя сторонником сотрудничества всех демократических сил. В прошлом он был одним из лидеров австрийской социал-демократии и 2-го Интернационала. Вскоре Сталин направил личное письмо Реннеру. В ответном письме от 16 мая Реннер выразил "искреннейшую благодарность за личное письмо, врученное маршалом Толбухиным", сообщал, что "вполне удовлетворен темпом, которым идет восстановление совершенно разрушенной нацистами австрийской государственности", подчеркивал оказанную ему "ценную поддержку Красной Армии, не ограничивавшей, однако, свободы действий".

Вместе с тем Реннер, характеризуя хозяйственное положение страны, выражал глубокое беспокойство тем, что шестилетняя война Германии оставила Австрию лишенной продуктов питания, запасы которого уничтожили отступающие немецкие войска. "Мы не знаем, как прокормить свое население до нового урожая".

Сталин решил оказать Вене продовольственную помощь. Получив это задание от Сталина, я поручил Хрулеву связаться со 2-м и 3-м Украинскими фронтами и выявить, какими продовольственными ресурсами они располагают. Одновременно я командировал в Вену заместителя начальника Тыла Советской Армии генерала Ермолина и наркома торговли РСФСР Макарова для того, чтобы разобраться на месте с положением дел.

Исходя из реальной возможности представили Сталину проект постановления ГКО. Письмо по этому поводу на имя Сталина кроме меня подписали Толбухин и Хрулев. 23 мая было принято постановление ГКО "Об оказании помощи в снабжении продовольствием населения г. Вены". В нем предусматривалось ввести с 1 июня 1945 г. повышенные нормы снабжения на одного человека хлебом, крупами, мясом, жирами, сахаром, кофе суррогатным (о натуральном кофе и речи не было), солью. Всего намечалось к передаче 2-м и 3-м Украинскими фронтами временному правительству Австрии зерна - 45 тыс. т, мясопродуктов - 4 тыс. т, жиров - 1 тыс. т, сахара - 2700 т, кофе - 200 т, соли - 1800 т с последующим возмещением Советскому Союзу за передаваемое продовольствие товарами, производимыми на предприятиях Австрии.

Для подвоза продовольствия к магазинам и складам Военный совет 3-го Украинского фронта обязан был выделить необходимое количество автотранспорта и горючего.

На следующий день, 24 мая, Сталин направил Карлу Реннеру следующее письмо:

Уважаемый товарищ!

Ваше последнее послание получил. Как я понял, продовольственное положение в Вене неблагоприятно. В связи с этим Советское правительство решило оказать Вене помощь продовольствием.

Имеется в виду оказать такую помощь, чтобы увеличить продовольственный паек в Вене от 50 до 100 процентов с начала июня до нового урожая в расчете, что с новым урожаем Правительство Австрии само справится с продовольственными затруднениями.

С уважением

И. Сталин.

26 мая австрийские газеты известили жителей Вены о помощи Советского Союза. Газета "Neues Österreich" в передовой статье под заголовком "Советский Союз помогает Австрии" писала: "Забота о хлебе насущном благодаря помощи Правительства Советского Союза разом снята со всех нас... Это свидетельство неиссякаемой жизненной силы русского народа, но это также свидетельство дружеских чувств русского народа к австрийскому, ибо такая помощь означает жертву для самой России".

Макаров и Ермолин, передавая по ВЧ из Вены точные сведения о движении продовольствия, в частности сообщали: "Вчера и сегодня население, узнав о помощи, о новых нормах, собиралось к районным комендатурам для выражения благодарности".

Продовольственная помощь оказывалась нами тогда и другим странам, в ней нуждающимся.

Например, постановлением ГКО от 26 мая 1945 г. "Об обеспечении продовольствием населения г. Праги" Военный совет 1-го Украинского фронта, во главе которого стоял Конев, обязывался обеспечить выдачу населению города Праги с 5 июня с.г. хлеба 400-500 г, 30 г крупы в среднем на человека в день, соли 400 г на человека в месяц, разработать совместно с представителями чехословацкого правительства дифференцированные нормы снабжения для населения.

19 июня было принято постановление ГКО об обеспечении продовольствием населения Будапешта. Для проведения в жизнь этого постановления в Будапешт был командирован начальник Управления продовольственного снабжения Главного интендантского управления Советской Армии Павлов. 26 июня 1945 г. он сообщал: "Ваше задание о введении новых норм снабжения в г. Будапеште выполнено. Бургомистру города передано: зерна - 3 тыс. т, сахара - 1 тыс. т, соли - 960 т и 250 грузовых автомашин. Остальное зерно и мясо (скот) будут переданы городу до 10 июля в сроки по согласованию с бургомистром города".

Выдача продовольствия для населения г. Будапешта по новым нормам снабжения началась с 25 июня с.г., то есть в срок, установленный постановлением ГКО.

Выдача продовольствия по новым нормам сказалась на снижении цен на черном рынке.

С первых дней окончания боев в освобожденном нами Берлине выяснилось, что населению города угрожает настоящий голод. Убедившись после 2 мая 1945 г., что бои кончились, они вместе с детьми выходили из подвалов, часто расчищая себе путь через рухнувшие стены домов, искали продовольствие, которого не было. Тогда советские солдаты по своей инициативе стали кормить их из своих полевых кухонь. Но постепенно оказалось, что жителей было несколько сот тысяч - несмотря на массовый исход из города к концу войны. Солдатские кухни и рационы уже не давали возможности всех их накормить. Об этом было сообщено мне в Москву. 10 мая 1945 г. я вылетел в Берлин для решения этой проблемы. На аэродроме меня встречал Г.К.Жуков. Со мной были Хрулев, Семичастнов и некоторые другие.

Я имел полномочия выделить достаточное количество продовольствия, чтобы снабжать им население Берлина до тех пор, пока сельское хозяйство советской зоны оккупации не начнет нормальное снабжение своей столицы. Вместе с Жуковым мы решили возложить конкретную работу по распределению продовольствия на создаваемую нами местную администрацию. Помню, я выступал на собрании немцев, приглашенных нами для участия в этой администрации. Многие чувствовали себя неуверенно, не зная, чего ожидать от победителей. С большим удовлетворением они услышали, что нашей общей целью в тот момент было наладить нормальную жизнь города, восстановить срочно работу водопровода, канализации, электростанций и, конечно, в первую очередь - обеспечить жителей питанием. Все это было достигнуто в самые сжатые сроки благодаря нашей помощи и четкой работе немцев, привлеченных к восстановительным работам и к бесплатному распределению продовольствия.

Глава 39.
Поездка на Южный Сахалин и Курилы

В первых числах сентября 1945 г. мне позвонил Сталин и попросил зайти к нему. Когда я пришел, он, как обычно, только кивнул в знак приветствия: с близкими людьми, с которыми ему часто приходилось встречаться, он за руку не здоровался.

Мне казалось, что я предвидел, о каких делах пойдет речь, но то, что Сталин сказал, никак не входило в круг моих предположений: "Ты мог бы полететь на Дальний Восток?" И не дожидаясь ответа, продолжил: "Меня интересует, как наше командование налаживает жизнь в южной части Сахалина и на Курильских островах. Как они обходятся там с японцами? Нет ли жалоб у местного населения? Посмотри порты, предприятия, железные дороги: что они сегодня могут дать нашему народному хозяйству? Какие там есть бухты, пригодные для морского дела, для флота? Съезди заодно и на Камчатку, узнай, как там идут дела. Сейчас на Дальнем Востоке путина - заготавливается красная икра. Проследи, чтобы ее хранение и вывоз были хорошо организованы. О своих впечатлениях сообщай каждый день подробно шифровками". И еще раз повторил: "Обязательно каждый день. Не пропуская". Походил по комнате: "Ну как, полетишь?" - "Если ЦК решит, конечно", - ответил я.

Это было около двух часов дня. Сталин не спросил меня, когда я вылечу, но зная его нетерпение к выполнению порученного дела, которое особенно сильно проявлялось у него в последние годы жизни, я поспешил к себе, чтобы поскорее решить самые неотложные дела.

По опыту я уже хорошо знал, что все дела закончить невозможно, тем более что каждый час возникают новые и новые. Поэтому я тут же вызвал к себе наркомов, которыми руководил в Совнаркоме. Поговорил с каждым о делах, находящихся на рассмотрении. А так как я работал со всеми ними много лет, то никаких речей мне произносить не приходилось: мы понимали друг друга с полуслова.

Затем заехал во Внешторг, где по совместительству был наркомом, и там тоже тратить слов не надо было.

Около десяти часов вечера заехал к Сталину и сказал ему, что вылетаю в час ночи. "Сегодня?" - "Сегодня. Хотя это будет уже завтра". Он ничего не ответил, но я почувствовал, что он доволен такой оперативностью.

Я знал, что Сталин всегда уделял Дальнему Востоку большое внимание, хотя сам никогда там не был. Впрочем, на Сахалине и на Камчатке не был никто из членов правительства. К сожалению, и я летел туда первый раз в жизни, хотя к тому времени почти два десятка лет, с тех пор как в 1926 г. меня назначили наркомом внутренней и внешней торговли, я часто занимался проблемами, связанными с Дальним Востоком. Поэтому мне казалось, что я лечу в край хорошо известный и знакомство с новым ожидает меня только в южной части Сахалина и на Курильских островах, только что возвращенных нам.

15 сентября после небольших остановок в Омске, Красноярске и Чите мы прибыли в Хабаровск, в штаб Василевского, который как представитель Ставки Верховного Главнокомандования осуществлял до этого руководство военными действиями. Василевского я знал еще до войны, и особенно часто мы встречались во время войны. Он мне нравился как человек интеллигентный, глубоко партийный. Всегда мне было приятно видеть, как скромно он держится. И в то же время я хорошо знал, как горячо он умеет отстаивать интересы порученного ему дела!

Василевский рассказал мне о тамошних условиях, посетовав на то, что военным, не имеющим опыта гражданского управления, да еще не знающим японского языка местного населения, приходится переживать на Южном Сахалине и на Курильских островах много трудностей.

Поздно вечером созвали мы с ним в Хабаровске совещание, на котором вместе с секретарем крайкома партии Назаровым решили вопрос о создании при Дальневосточном военном округе гражданского управления. Утвердили список руководящих работников, специалистов в различных отраслях народного хозяйства, которые поедут на Южный Сахалин и Курильские острова.

На следующий день, воспользовавшись случаем, я слетал в Николаевск-на-Амуре, посмотрел, как ловят кету. Река была перегорожена, оставлен лишь небольшой проход, чтобы пропустить необходимое количество рыбы на нерест. Такой способ ловли рыбы наиболее дешевый. Тут же на берегу в чанах солили икру.

Я не раз читал о путине, видел кинохронику, но только тут, на месте, смог почувствовать в полной мере ту великую мощь инстинкта, который гнал рыбу из океана в реку, где она сама родилась. Для нее не существовало преград - она билась о сети, пока хватало сил.

18 сентября вылетел в Тайохару (теперь Южно-Сахалинск). Тайохара оказалась довольно большим городом. Когда вышел из машины и прошелся по улицам, я не увидел никаких разрушений. Японцы мирно занимались своими делами. По улицам рядом с местным населением группами и по одиночке шли наши солдаты и офицеры. Японские полицейские поддерживали порядок. Судя по этой мирной картине, можно было понять, что наши войска повели себя так тактично, что, казалось бы, неизбежных в таких случаях трений и конфликтов нет.

Конечно, с одной стороны, такое мирное соседство говорило о высокой воспитанности наших войск, но с другой - и о дисциплине, которую проявляли японцы.

Улицы Тайохары были застроены преимущественно одноэтажными домами, как показалось мне, не по климату легкими. Видимо, сюда был перенесен традиционный тип построек, пригодных для мягкого климата Японии. Один дом походил на другой, и стояли они впритык.

Мы вошли в грязный двор одного из домов. В доме же было чисто. Мебели не было, в углу лежали циновки, горкой одеяла, а посреди комнаты стояла небольшая чугунная печурка. В окнах вместо стекол пергаментная бумага. Зная, что тут бывают сильные морозы, как в средней полосе России, я спросил, как же переносят эти морозы японцы, люди, привыкшие к более мягкому климату? Мне ответили, что на ночь семья укладывается поближе к печке, все укрываются ватными одеялами, в печке же непрерывно поддерживается огонь.

Наши военачальники в южной части Сахалина совершенно разумно не вмешивались во внутренний распорядок жизни острова, решая необходимые вопросы при помощи японского губернатора г-на Оцу Тосио, который находился здесь и до начала военных действий. Для того чтобы лучше узнать о положении дел на Южном Сахалине, о нуждах населения, я решил нанести ему визит.

Дом губернатора находился на окраине города. Оцу Тосио оказался человеком уже немолодым. Встретил он нас предупредительно вежливо и спокойно. Я представился. Поблагодарил за то, что он принимает все меры, чтобы не было трений между нашими войсками и японским населением. Он ответил: "Благодарю вас. Ваши войска ведут себя по отношению к местному населению хорошо. Но мне хотелось бы получить ответ: до какого времени я буду тут сидеть и что мне делать?" Я успокоил его: "Мы пока не будем вносить изменения, которые, конечно, неизбежны в связи с введением советского образа жизни. Пока же продолжайте работать и делать все, чтобы товары, продукты питания были выданы населению в тех же размерах, что и до прихода наших войск". Губернатор, вздохнув, сказал: "У нас иссякают запасы риса и сои".

В телеграмме, посланной Сталину, я сообщил, что по моим наблюдениям, большинство японцев проявляют готовность работать на нас, хотя работают они, как я выяснил, в данное время значительно хуже, чем до вступления наших войск, что это происходит в основном из-за неопределенности их положения.

И, конечно, всех волновало положение с продовольствием. После того как мы посчитали, сколько нужно продуктов питания для Сахалина, учитывая особые нормы для рабочих, для детей, для беременных женщин и больных, я попросил Сталина дать указание отправить на Южный Сахалин в течение октября-ноября 1945 г. 25 тыс. т необрушенного риса и 5 тыс. т сои. Я знал, что на Дальнем Востоке эти продукты есть и их не надо грузить из Москвы. Через день или через два я получил телеграмму, из которой явствовало, что все мои предложения приняты.

Надо было еще решить, как быть с торговлей, валютой, зарплатой, ценами, коммунальными вопросами, здравоохранением. Я сообщил Сталину о том, что командование на Южном Сахалине с моего согласия ввело хождение советского рубля по курсу: один рубль равен одной иене. Госбанк же предложил установить на Южном Сахалине курс: один рубль равен четырем иенам. Я не согласился с этим, понимая, что если принять такой курс, то существующая низкая зарплата рабочих, которая пока еще не может быть заменена без надлежащей подготовки советской зарплатой, фактически будет снижена в четыре раза в тех случаях, когда из-за отсутствия иен зарплата будет выдаваться советскими деньгами. Я писал также, что материальное значение этого вопроса тут, на Южном Сахалине, для нас небольшое, а отрицательное влияние на настроение рабочих и предпринимателей, находящихся под нашим контролем, велико.

И эта проблема была решена в соответствии с моим предложением.

Большой интерес на Южном Сахалине представляли для нас лесная, бумажная, угольная и рыбная промышленность. После ознакомления с этими отраслями я информировал Сталина о лесных запасах Южного Сахалина. Написал о том, что для лесозаготовок срочно необходимо оказать помощь: завезти топоры, поперечные пилы, а к наступлению морозов дать теплую одежду и обувь.

В телеграмме я высказал свои соображения и о создании на Южном Сахалине трестов и комбинатов, которые смогут организовать работу лесной, бумажной и угольной промышленности. В частности, я предложил обязать народного комиссара угольной промышленности Вахрушева направить на комбинат "Сахалинуголь" в двухнедельный срок 250 инженеров, техников и специалистов для использования их на руководящих работах в тресте и на комбинате.

29 сентября командующий Тихоокеанским флотом адмирал Юмашев передал мне телеграмму Сталина. В этой телеграмме говорилось: "СНК СССР постановляет: принять предложения, внесенные Микояном по вопросам лесной, бумажной и угольной промышленности на Сахалине".

На окраине Тайохары имелись питомники, где разводились черно-бурые лисы. Меня это дело интересовало, потому что, будучи наркомом внешней торговли, я много занимался пушным делом. Причем, как ни странно, не только продажей пушнины, но и производством ее, ибо тогда в состав наркомата входили все зверосовхозы и каракулеводческие совхозы страны.

Это получилось таким образом. Во время заседаний Политбюро я не раз жаловался, что пушное хозяйство, которое является большим источником валюты, поставлено у нас слабо, плохо развивается и каракулеводство. Однажды, когда во время заседания Политбюро я в очередной раз пожаловался на все эти обстоятельства, Сталин сказал: "Сколько директив писали, а дело не идет. Возьми все это хозяйство себе в наркомат, сам будешь за него отвечать. И не на кого будет тебе жаловаться!" Я ему говорил, что совершенно это дело ко мне и Внешторгу не имеет отношения, что Внешторг только продает каракуль, аппарат его никакого отношения к совхозам не может иметь. Но он настоял, говоря: "Аппарат не имеет отношения, но ты найдешь людей, ты умеешь такие работы выполнять". Поскольку такое решение было записано, надо было его выполнять. Собрал каракулеводов и расспросил их, что им мешает в работе, причем выслушал не только ученых, но и практиков вплоть до чабанов. Мы создали свой научно-исследовательский институт каракулеводства, который выводил породы, соответствующие требованиям внешнего рынка. И надо сказать, до 1949 г., пока я был наркомом, я этим делом занимался, и с большими результатами. Даже в войну эти совхозы продолжали развиваться, увеличивали поголовье. Конечно, эти совхозы были прибыльными, кадры в них устойчивыми. Я не давал местным органам менять кадры часто или устраивать "своих людей" в эти совхозы. И зверосовхозы стали большой отраслью хозяйства.

Поэтому я с интересом ознакомился с организацией пушных питомников на Южном Сахалине. В общем, они были похожи на наши, только меньше размером.

Вместе со мной на Южный Сахалин приехал нарком рыбной промышленности Ишков, прекрасный знаток своего дела, самородок, настоящий талант. На западном берегу мы осмотрели рыболовецкие промыслы. Они произвели тяжелое впечатление. Здесь были большие уловы сельди и японцы половину и даже больше пускали на удобрение. Нам сказали, что в 1945 г. из 1150 ц выловленной сельди 59% пошло на удобрение. Я был поражен этим: сельдь, которую так любит наш народ и которая так хороша с картофелем, - на удобрение! Мы сразу приняли решение строить чаны для обычного посола сельди по астраханскому методу. Чанов мы могли построить достаточно. Подсчитали, что сможем засолить таким методом не менее 1 млн ц в живом весе.

К моменту нашего приезда на Сахалин туда уже прибыло руководство вновь организованной рыбопромышленности Южносахалинского треста - 103 человека. Была установлена связь с местами, укомплектовывали местный аппарат советскими работниками, использовав и аппарат промышленных компаний. Поскольку работники этих компаний и сами рыбаки охотно шли на возобновление работы, рыбная промышленность быстро восстанавливалась. Принимались меры для улучшения санитарного состояния и повышения качества продукции.

Так день за днем я посылал Сталину телеграммы. 26 сентября я получил от Сталина сообщение, что все мои телеграммы получены и что "соответствующие решения Совнаркома приняты и посланы тебе".

Утром 24 сентября на военном корабле мы подошли с тихоокеанской стороны Курильских островов к острову Кунасири, но из-за шторма не могли подплыть к нему, поэтому изменили курс на бухту Рубецу на острове Итуруп со стороны Охотского моря, где и высадились. Это самый большой остров Курильской гряды.

Я видел штормы в разных морях и океанах, но такого еще не доводилось. Первый раз я узнал, что такое шторм, когда нас перевозили из тюрьмы по Каспийскому морю в Баку. Попадал я в сильный шторм, когда ехал на корабле из Гавра в Нью-Йорк, побывал в шторме на Баренцевом море. Но тогда даже и не представлял себе, что такое девятибалльный шторм, в который мы попали на Тихом океане. Только разве ради шутки можно было назвать этот океан "Тихим"!

В стремительном порыве, будто на гору, взлетал наш корабль, а потом, через мгновение, даже не задержавшись на ней, падал в ущелье. Ну, думаешь, - все, поглотит сейчас нас пучина! Впереди вставала огромная стена воды. Корабль снова взлетал на нее. Волна будто играла с нами. То мы поднимались над ней, то она над нами! Экипаж корабля был подобран из новобранцев. Это были молодые люди со средним образованием, но океан знали еще плохо. И получилось так, что шторм вывел почти всех их из строя. Люди лежали ничком. Столовая была закрыта. Повара мы не видели. Хорошо, что у адъютанта адмирала Андреева оказался запас тушенки. Ее мы с ним и ели, запивая чаем. По-моему, почти весь экипаж был поражен морской болезнью. Мой сын Вано, которого я взял в поездку, тоже нигде не появлялся.

Понимая особый интерес Сталина к Курильским островам, я постарался как можно подробнее осветить свою поездку. Я сообщил подробно о всем увиденном: о бухтах, о промысле лососевых. На острове Итуруп вылавливают главным образом горбушу и кету. Небольшие уловы лососевых японцы объясняют тем, что в прошлом рыбопромышленники хищнически отлавливали их в местах продвижения на нерест. Для восполнения запасов лососевых в последние годы японцы ввели строгий запрет рыболовства в реках острова и образовали 10 рыбоводных пунктов для разведения лососевых.

На острове Топпей самого большого внимания заслуживают имеющиеся здесь аэродромы и авиапосадочные площадки, которые мало чем уступают лучшим нашим аэродромам. Но никаких советских авиачастей здесь не было. Представлялось явно целесообразным, чтобы здесь стоял хотя бы один полк бомбардировщиков и один полк истребителей. Было видно, что японцы только начали освоение острова, поэтому, рассказав обо всем Сталину, я предложил тут развернуть хозяйственную деятельность, как и на Южном Сахалине.

Северная группа Курильских островов - Парамусир, Самусю и Алаид - была наиболее богата рыбным хозяйством из всех островов Курильской гряды. Рыболовство в этом районе базировалось исключительно на лососевых, мигрирующих из Тихого океана в Охотское море через северные Курильские проливы западного побережья Камчатки, Охотского побережья и реку Амур. На этой "большой дороге" лососевых японцы сосредоточивали прибрежный лов и лов с морских рыболовных судов.

На рыбных предприятиях этих трех островов в 1943 г. японские фирмы использовали более 13 тыс. рабочих. К нашему приезду их было меньше. Часть этих рабочих мы привлекли для того, чтобы привести в порядок рыбные предприятия, флот, так как к этому времени ход рыбы за исключением трески, имеющейся в Охотском море, закончился.

25 сентября мы высадились со стороны Охотского побережья на острове Уруп. С нами ехали представители армии. Они считали, что на Урупе есть наш гарнизон, но нас никто не встретил. Неподалеку от причала мы увидели большую группу японских солдат и офицеров. К нам подошел японский бригадный генерал и отрапортовал, что по приказу императора японские войска, расположенные на острове Уруп, капитулируют. "Оружие собрано на складе. Мы ждем советских офицеров, которые примут у нас капитуляцию", - сказал он. Поблагодарили генерала за порядок и сказали, что он может быть уверен в нашем гуманном отношении к подчиненным ему солдатам и офицерам.

28 сентября мы прибыли в Петропавловск-Камчатский, и здесь я своими глазами увидел то, о чем в течение многих лет знал лишь по документам и рассказам. С огромным интересом осмотрели мы с Ишковым фабрику, производящую жестяные банки для рыбной промышленности, построенную перед самой войной. Современное оборудование было закуплено в Японии, и теперь мы сами производили эти банки. Раньше мы вынуждены были покупать их в Японии. Осмотрели порт, строительство которого я организовал, когда руководил приемом поставок по ленд-лизу. Бывали случаи, когда Владивосток не мог вместить сразу все грузы. Задержка же была недопустима. Тогда мы решили оборудовать порт в Петропавловске-Камчатском. Завезли из Америки шпунт, металлические разборные склады, установили краны. Все это я хорошо знал, но увидел впервые.

На гидросамолете слетал в Усть-Камчатск, выяснил, как обстоит дело со сплавом на реке Камчатке. Осмотрел тарную фабрику и рыбокомбинат, помня просьбу Сталина обратить особое внимание на заготовку красной икры и своевременный ее вывоз.

Мне приходилось видеть порты в разных морях и океанах, но Петропавловск-на-Камчатке ни с чем не сравним. Когда мы выезжали из Авачинской губы, я поразился величием этой морской акватории, крепко защищенной от моря с обеих сторон высокими берегами. Проезжаешь между ними будто в ворота шириной с полкилометра. Разрез берегов здесь такой, что образует несколько бухт, каждая из которых могла бы быть самостоятельным портом.

Вообще, природа на Камчатке могучая. Здесь впервые пришлось увидеть извержение вулкана. Был солнечный день, ясное небо. Гидросамолет быстро набрал высоту. И вдруг внизу в стороне появилось зарево - как будто горит огромный костер и оттуда, снизу, кто-то гигантской рукой бросает в небо огромные камни. Я попросил летчика подлететь поближе, чтобы полюбоваться этой мощью и силой, которую таит в себе земля.

На обратном пути наш самолет сел в Харбине для заправки. Нас встретил маршал авиации Худяков (Хомферян), которого я хорошо знал.

Мы объехали город. Как и всюду за рубежом, богатство соседствовало с бедностью. Меня удивила тут одна мелочь - разновидность общественного транспорта: по улице пара лошадей тянула фургон, на котором с двух сторон сидели спиной друг к другу люди, свесив ноги.

Было много магазинов и ресторанов, даже попался один с указанием на вывеске армянской фамилии владельца. Позже, когда мы с Хрущевым были в Харбине, он обратил внимание на эту фамилию, пошутив: "Ты смотри, куда армяне добрались!" В тот же день мы с ним прибыли в Порт-Артур, и у береговой батареи нас встретил молодой красивый офицер, который закончил свой рапорт так: "Докладывает капитан Карапетян". Мы дружно рассмеялись.

К середине октября 1945 г. я вернулся в Москву. И теперь Дальний Восток показался мне не таким уж и дальним...

Стараясь исполнить просьбу Сталина сообщать обо всем увиденном подробно, я тогда несколько увлекался, а потом думал: наверно, завтра получу от него телеграмму: зачем пишешь о таких мелочах? Но замечаний не поступило.

Спустя почти тридцать лет, читая эту переписку, я с благодарностью думаю о том, что Сталин смотрел дальше, чем я. Видимо, ничто не может заменить информацию, написанную очевидцем с места событий.

Дальше