См. статью «Ниоткуда»

Давид Гроссман. См. статью «Любовь»

Текст, 2007. Пер. с иврита Светланы Шенбрунн

«Я давно думаю, — говорит он, – чем сильнее у людей страх смерти, тем яростнее они ищут врага, тем охотнее готовы убивать». Мы с другом сидим в московской кофейне, ближайшая война — в десятках тысяч километров отсюда. Мы говорим о той войне, которая была давно, о Второй мировой. О Катастрофе. О романе Давида Гроссмана «См. статью «Любовь».

В этом романе тонешь. Почти тысяча страниц, почти тысяча и одна ночь, четыре разных романа под одной обложкой. Точнее, четыре подхода к одному и тому же роману и к теме Катастрофы, четыре попытки автора посмотреть на себя в зеркало текста. Искусственные макабрические сюжеты, занудные писательские жалобы на творческий кризис (вторую часть романа очень хочется сократить), повторы и логические нестыковки — но первые же страницы оказываются черной дырой, затягивают в бесконечность, слова одеваются плотью, начинают дышать, выходят на сушу. Становятся людьми. (За эту магию надо благодарить и переводчика — писательницу Светлану Шенбрунн.)

Пересказу «См. статью «Любовь» не поддается: слишком яркий мир, слишком много хрупких связей, аллюзий, событий, чудес. Гроссман создает целую вселенную, и хотя он замешивает ее на магии, вселенная эта пугающе реальна.

Это не магия Павича, у которого мир затейливо оплетается вокруг самого себя, или Маркеса, у которого стихия живет по человеческим законам, а человек – по законам стихии. Волшебство Гроссмана иного рода, это волшебство ребенка, собственной волей и по собственным законам создающего мир. В этом мире возможны почти любые допущения, потому что ребенок еще не знает, что какие-то события необратимы, а какие-то — неизбежны. Писатель Бруно Шульц не погиб от нацистской пули, а превратился в лосося и поплыл на нерест? Да, конечно, мы всегда это подозревали. Девятилетний израильтянин Момик в 1959 году решил вырастить у себя в подвале Нацистского Зверя из котенка или ящерицы и воспитать его хорошим? Да, это нормальное желание для мальчика, которому ничего не рассказали о войне: ему только и остается расшифровывать бесконечное бормотание безумного дедушки Аншела, смотреть на сумасшедших соседей и пытаться понять, коды от какого сейфа записаны у них на руках. Дедушка Аншел не умер в войну, потому что его не взяла ни пуля, ни газ? Нацист Найгель узнал в Аншеле Вассермане любимого писателя своего детства? Конечно, иначе и быть не могло. На свет появился мальчик Казик, чья жизнь продлилась меньше суток, но он, тем не менее, повзрослел, состарился, испытал любовь, гнев, жалость, успел стать художником, почувствовать ход времени? И в это тоже несложно поверить.

Единственное, что во вселенной Гроссмана невозможно, — мир без Катастрофы. Маленький Момик живет, все время думая о загадочной стране Там, про которую ему никто не рассказывает. За стенами варшавского зоопарка – не Варшава, а лагерь смерти. Герои поучительных историй для юношества стареют и сходят с ума на войне. Для Гроссмана не существует вопроса, можно ли писать стихи после Освенцима: герои «См. статью «Любовь», как ни пытаются забыть о Катастрофе, только ею и способны писать стихи.

«…уже сорок лет все кому не лень пишут о Катастрофе и всегда будут писать о ней, и в известном смысле все заранее обречены на неудачу, на поражение, потому что каждую травму или каждое несчастье можно перевести на язык известной нам действительности, и только для Катастрофы не существует перевода, но навсегда остается эта потребность вновь и вновь пытаться, необходимость подвергнуться испытанию».

«См. статью «Любовь» — о том, что не помнить о Холокосте невозможно. Все истории этого романа неохотно и тяжело входят друг в друга, но, сцепившись, не только становятся единым целым, но превращаются во что-то иное, прорастают новым, страшным смыслом. Дедушка Аншел замурован внутри своего рассказа. Писатель Нойман, alter ego автора, не может выйти из воображаемой Белой комнаты, где собрано все, что известно о Катастрофе. Герр Найгель попал в капкан законов своего фюрера. Казик плавает в своей удивительной судьбе, словно в аквариуме. Ни один из героев не может найти выход, вся нация заперта в теме Катастрофы, да и автор с читателем – всего лишь фигурки в стеклянном шаре со снегом. Стеклянный шар с грустным швейцарским крестьянином привезли Момику дядя и тетя, а он, жалея крестьянина, разбил шар.

Эта история – и История – творится вновь и вновь, писатель еще и еще раз находит слова, еще раз проживает Катастрофу, от детского незнания до беспамятства послесмертия. Как и все писатели до него, он творит мир из пустоты и тем спасается от смерти. Пытается выйти за пределы своего стеклянного шара.

Дедушка Аншел предупреждает: рассказывать любую историю можно лишь при одном условии — если ты веришь в нее. Самое сложное — рассказывать собственную историю. Но ничего, кроме собственной истории, у нас нет.


«Человека, — пишет уставший герой, у которого нет уже сил на нового персонажа, — нужно развинтить, расчленить, разобрать на части. Взять эту ткань, которая называется «жизнь», и с помощью очень острого ножа сделать срезы, снять с нее тончайшие слои, которые можно положить под объектив микроскопа. <...> Упразднить, таким образом, последовательно и сугубо научно, то, с чем никак уж невозможно справиться и чего нет сил вынести, например жестокость, любовь например, — пока не будут они до конца разгаданы и не перестанут причинять такую боль и такие страдания».

Не получается. В рассказе сам собой появляется младенец. Мессия Бруно Шульца приходит и отбирает у людей память. Люди убивают друг друга. Даже если вообразить, что смерти нет, они все равно будут друг друга убивать. Стеклянный шар, к счастью, слишком непрочен: он разбивается от любой эмоции. В этот момент и появляется человек, способный заново сотворить мир: ребенок, писатель, рассказчик.

«В том-то и состоит сущность этого рассказа, что он мгновенно забывается, и всякий раз его нужно добывать заново, всегда заново!»

Что же касается названия книги, то в романе есть и энциклопедия, в которой статья «Любовь» состоит из одной строчки: «см. статью «Секс». В статье же «Секс», в частности, говорится:


«Ай, послушайте, реб Аншел! По этому поводу, то есть насчет любви, я лично утверждаю, что человек может любить все. Любая вещь в мире может быть любезна ему, но настоящая любовь, a! – настоящей любовью может он любить только человека. <...>
Фрид: Я предпочитаю перефразировать эту вашу сентенцию, господин Маркус, и объявить вам, что человек может ненавидеть все. Любая вещь в мире может быть отвратительна ему, но настоящая ненависть – настоящей ненавистью он способен ненавидеть только человека».

Весь роман – о ненависти, любви и о том, что между ними: о сотворении и разрушении мира. Смерть и любовь, ничего больше, только смерть и любовь, это им мы молимся, о них кричим, в них мы плывем и тонем. Это о них мы говорим, о чем бы мы ни говорили.

Мы сидим в московском кафе. За окном идет снег. Ближайшая война — в десятках тысяч километров отсюда. Ближайший страх смерти подзывает официантку и просит счет — моим голосом.

Еще:
Давид Гроссман. Писательство в зоне трагедии
Шоу пылающих лисиц — рецензия на «Львиный мед» Давида Гроссмана

9 января 2008


Livejournal

Комментарии

Для того чтобы добавить комментарий, Вам необходимо авторизоваться или зарегистрироваться.