Пантеон российских мозгов > История > «Всякая всячина» — Библиотечка разных статей
На главную страницу

Физика Астрономия Науки о Земле Химия
Технология Психология Экономика Разное
Биология Медицина История Социальные науки

кандидат филологических наук Моника Спивак
Пантеон российских мозгов

Весь мир знает про Мавзолей Ленина. Многие знают и о том, что мозг вождя мирового пролетариата подвергся тщательному изучению. Менее известен тот факт, что исследование гениальных мозгов в начале ХХ века представляло собой целое научное направление. И почти никто не знает, в чём действительная ценность работ, проводившихся в московском Институте мозга. Обо всём этом рассказывается в книге Моники Спивак „Посмертная диагностика гениальности“ (М., „Аграф“, 2001), отрывки из которой мы публикуем.

Смерть Ленина — от тела к мозгу

В Советской России эталон гениальности был известен: вождь мирового пролетариата Владимир Ульянов (Ленин). Его мозг был заведомо гениальнее прочих гениальных мозгов.

Владимир Ильич Ленин умер в 18 часов 50 минут 21 января 1924 года. Этой смертью было положено начало знаменитой коллекции Института мозга, той самой коллекции, в которую потом попали и Белый, и Багрицкий, и Маяковский.

Канонизация вождя совершалась постепенно — можно сказать, по частям. В ночь на 22 января была создана правительственная комиссия по организации похорон (впоследствии — по увековечению памяти) В.И. Ленина. Эта комиссия занималась присвоением имени Ленина городам, предприятиям и учреждениям; контролем за изображением вождя в живописи, литературе и мемуаристике; собиранием его архива; изданием произведений; возведением памятников и многими другими делами. Среди них первостепенным было — определиться с ритуалом погребения и решить судьбу тела вождя после похорон.

Сначала думали только о том, чтобы сберечь тело „на некоторое время“ (с помощью временного бальзамирования и при поддержке зимней стужи) — чтобы народ и трудящиеся могли проститься. Потом от идеи „временного“ сохранения перешли к мечтам о постоянном. Думали о возможности мумифицирования и опыте Древнего Египта, о заспиртовывании, которое практиковали в России при Петре I… Глубокая заморозка тела, предложенная в конце января Л.Б. Красиным, казалась первоначально самой привлекательной и перспективной. Однако в российских условиях середины 1920-х годов она допускала риск оттаивания; да и холодильную аппаратуру, специально закупленную, не успевали смонтировать до того, как с телом произойдут необратимые процессы разложения. Не исключали и самого простого, естественного варианта — почетного погребения тела на Красной площади.

Одни предлагали предать тело вождя земле — из соображений следования традиции, другие — просто не верили в возможность длительного сохранения тела. Выбор варианта музеефикации и экспонирования тела в мавзолее был определён сугубо политическими доводами. „Вы видели за эти дни паломничество к гробу Ленина десятков и сотен тысяч трудящихся, — говорил Сталин на II Всесоюзном съезде Советов 26 января 1924 года. — Через некоторое время вы увидите паломничество миллионов трудящихся к могиле товарища Ленина…“ Внимание к мозгу Ленина было приковано ничуть не меньше, чем к его телу. Ведь именно тяжёлая, не вполне ясная по происхождению болезнь мозга послужила причиной столь раннего, в 53 года, ухода вождя из жизни. Детальное описание чудовищных поражений тканей и сосудов мозга занимало центральное место в сообщениях о смерти, протоколах вскрытия, отчётах патологоанатомов, мемуарах врачей.

„Основой болезни Владимира Ильича считали затвердение стенок сосудов (артериосклероз). Вскрытие подтвердило, что это была основная причина болезни и смерти Владимира Ильича. Основная артерия, которая питает примерно половину всего мозга, — „внутренняя сонная артерия“ (…) при самом входе в череп оказалась настолько затверделой, что стенки её при поперечном перерезе не спадались, значительно закрывали просвет, а в некоторых местах настолько были пропитаны известью, что пинцетом ударяли по ним, как по кости… (…) Отдельные веточки артерий, питающие особенно важные центры движения, речи, в левом полушарии оказались настолько изменёнными, что представляли собой не трубочки, а шнурки: стенки настолько утолстились, что закрыли совсем просвет. (…) На всём левом полушарии оказались кисты, то есть размягчённые участки мозга; закупоренные сосуды не доставляли к этим участкам кровь, питание их нарушалось, происходило размягчение и распадение мозговой ткани. Такая же киста констатирована была в правом полушарии. (…) С такими сосудами мозга жить нельзя“, — информировал нарком здравоохранения Н.А. Семашко („Известия“, 25 января 1924 года). Наркому вторили другие: „В момент вскрытия мозг предстал… в обезображенном виде. (…) Краса его — извилины — запали; пострадало серое и белое вещество, окраска изменилась на оранжевую; образовались кисты и очаги размягчения“ („Известия“, 2 марта 1924 года).

В этих и многочисленных им подобных описаниях всё было неладно. Во-первых, вес мозга вождя оказался невелик (1340 граммов), не превосходил нормы и даже чуть-чуть до неё не дотягивал. В принципе учёным давно было известно, что вес мозга не влияет на особенности, интенсивность и качество умственной деятельности, но всё-таки… Ведь мозг Тургенева весил 2012 г, мозг Байрона — 1800 г.

Во-вторых, неясная болезнь, разрушившая орган мысли вождя мирового пролетариата, требовала именования и объяснения. Последнее было особенно важно, так как активно циркулировали требующие немедленного опровержения слухи о её „специфическом“ люэтическом происхождении.

В обоих случаях на помощь науке патоанатомии пришла идеология. С весом справились быстро. Если прежде говорили о том, что обычный вес мозга примерно 1395–1400 г, то теперь стали называть нормой и 1300 г. Кроме того, использовали и фактор болезни, уничтожившей часть мозговых тканей.

Причину болезни и смерти тоже обнаружили: „Самый характер склероза определён в протоколе вскрытия как… склероз изнашивания, отработки, использования сосудов. Этим констатированием протокол кладёт конец всем предположениям (да и болтовне), которые делались при жизни Владимира Ильича у нас и за границей относительно характера заболевания“ (из той же статьи Н.А. Семашко в „Известиях“).

Попытки медиков производить философские, психологические и даже порой эстетические обобщения на основе визуального наблюдения над извлечённым больным органом начались вскоре после публикации результатов вскрытия. „Дивно художественная картина строения мозга оказалась нарушенной болезненным процессом. (…) Волевые импульсы (стальная воля) и гениальные мысли зарождались, выковывались в головном мозгу. (…) Мозг у него был развит чрезвычайно. Колоссальное напряжение ума, его феноменальная производительность сопровождались чрезмерной выработкой мозговых гормонов, их перепроизводством. (…) Вся духовная жизнь вождя мирового пролетариата и выдающегося учёного-экономиста сосредоточилась на ограниченной территории головного мозга весом 1340 граммов. В нём умственная жизнь, энергия била могучим фонтаном и клокотала, как в горниле. Мозг Ленина воплотился в человеческом теле, правда, на редкость крепком и здоровом, но всё же смертном. Между ними оказалось несоответствие: телесная оболочка не выдержала духовного напряжения. Мозг вышел победителем, но служебная, подсобная соединительная ткань в нём оказалась несостоятельной, откуда липоидное перерождение, склероз, обызвествление, ломкость, сужение сосудов, — размягчение и кровоизлияние в мозгу и т. д.“, — вдохновенно писал один из крупнейших отечественных патологоанатомов Н.Ф. Мельников-Разведёнков.

Впрочем, стремлением соединить объективные медицинские данные с идеологической установкой на подтверждение гениальности вождя отличались тогда не только знатоки мозга. Так, доктор А.Н. Кожевников, наблюдавший Ленина с 1922 года, объяснял течение болезни пациента, „несвойственное обычной картине общего мозгового атеросклероза“, тем, что у „выдающихся людей… всё необычно: как жизнь, так и болезнь течёт у них всегда не так, как у других смертных“.

К робким, порой кажется, что вымученным, принуждённым и подневольным потугам медиков воспеть больной мозг вождя активно подключились политики, обобщившие и переложившие на свой язык диагнозы врачей. В их арсенале было больше пафоса, больше экспрессии, больше образности. „Лучшие светила науки сказали: этот человек сгорел, он свой мозг, свою кровь отдал рабочему классу без остатка“, — говорил на заседании Ленинградского совета рабочих и крестьянских депутатов 7 февраля 1924 года Г.Е. Зиновьев.

Ещё раньше (26 января) и ещё ярче ту же мысль выразил в речи на траурном заседании II Всесоюзного съезда Советов Л.Б. Каменев: „Ильич связал себя с рабочей массой не только идеей. Нет! (…) Наш вождь погиб потому, что не только свою кровь отдал по капле, но и мозг свой разбросал с неслыханной щедростью, без всякой экономии, разбросал семена его, как крупицы, по всем концам мира, чтобы капли крови и мозга Владимира Ильича взошли потом полками, батальонами, дивизиями, армиями…“

Естественно, что при таком осмыслении мозговых поражений Ленина, его мозг должен был стать объектом культа и предметом музейного экспонирования. Сохранилась датированная 24 января 1924 года расписка о том, что „представитель Института В.И. Ленина тов. Аросев“ (А.Я. Аросев, крупный партийный и государственный деятель, впоследствии репрессированный, был в 1924 году ответственным хранителем рукописей Института В.И. Ленина) получил от А.Я. Беленького (члена коллегии ГПУ, осуществлявшего передачу всех материалов о болезни вождя в Институт В.И. Ленина) ценнейший экспонат: „стеклянную банку, содержащую мозг, сердце Ильича и пулю, извлечённую из его тела“. А вскоре о том, что „мозг и сердце Владимира Ильича были переданы в Музей имени Ленина на Дмитровке в Москве“, сообщал В.П. Осипов на лекции, читанной 14 марта 1924 года в ленинградском Доме просвещения им. Г.В. Плеханова.

Однако в музее на Дмитровке этот необычный экспонат пролежал недолго. Мозг вождя мог служить не только объектом внешнего почитания, но и предметом серьёзных научных изысканий.

Правда, результат изысканий был предопределён заранее.

Мозг Ленина: в поисках материалистической основы гениальности

В 1925 году была организована специальная лаборатория по изучению мозга Ленина. Руководить ходом научных работ пригласили известного немецкого невролога Оскара Фогта (1870–1959). В 1920…1930-е годы связи СССР и Германии крепли, немецкая наука вообще пользовалась уважением, а теснейшие контакты с немецкими медиками возникли и укрепились ещё в период длительной болезни Ленина.

С 23-го или 24-го года в Москву время от времени приезжал Оскар Фогт, знаменитый невропатолог, невролог и мозговик, создавший учение об архитектонике полушарий большого мозга. Он сперва принимал участие в лечении Ленина, на какой-то консилиум приезжал сюда. Потом, после смерти Ленина, возник вопрос об изучении мозга Ленина. И вот уже после смерти Ленина, в 1925 году, Фогт снова для этого приехал в Москву, — вспоминал знаменитый русский генетик Н.В. Тимофеев-Ресовский. — Он такой левонастроенный очень был гражданин. Они оба с Лениным в 70 году и, по-моему, в одном и том же месяце родились даже. Интересный был человек. Он и физически был очень похож на Ленина: был столь же лыс, такая же бородка у него козлиная была и взгляд очень схожий. И говорил он, когда доклады делал, тоже очень похоже. Вот бывают на свете, изредка попадаются, так называемые двойники. Вот он вроде двойника был с Лениным“.

Следует отметить, что научные связи Фогта с Россией не были ограничены только изучением мозга Ленина. Так, с именем Фогта была теснейшим образом связана судьба и карьера Н.В. Тимофеева-Ресовского (Тимофеев-Ресовский попал в Берлин по инициативе Фогта и заведовал лабораторией генетики в институте, возглавляемом Фогтом). Также благодаря Фогту в конце 1920-х годов была создана в Москве и русско-немецкая лаборатория расовой (географической) патологии.

По проекту Фогта в Германии было изготовлено специальное оборудование для исследования: микроскопы, фотолаборатория и многое другое. Особенно важны были „мозгорезательные“ аппараты — макротом, расчленяющий мозг на несколько крупных кусков, и микротом, позволяющий приготовить из куска мозга множество тончайших срезов.

„Метод этот, так называемый цитоархитектонический, — информировала газета „Известия“ массового читателя о новейших достижениях науки, — основан на изучении расположения и строения нервных клеток в головном мозгу. Профессор Фогт поставил себе задачей на основе такого изучения определить материалистическое основание для объяснения гениальности Ленина и его психических особенностей. (…) В мозгу человека профессор Фогт различает так называемые клетки-зёрна и клетки пирамидальные. Отличие пирамидальных клеток от клеток-зёрен состоит в том, что первые гораздо крупнее, разветвляют свои отростки гораздо гуще и посылают эти отростки на очень далёкие расстояния (до 1 метра). Таким образом, пирамидальные клетки соединяются отростками (ассоциируются) с другими клетками и служат базой для более высокой психической жизни и деятельности. Профессор Фогт различает ряд слоёв (до 7) коры головного мозга, причём особенное распространение пирамидальные клетки имеют в 3-м слое от поверхности мозга“ („Известия“, 15 ноября 1927 года). Думали, что именно в нём и скрыта „материальная база психической одарённости„.

„Изучение тонкого гистологического строения нервных клеток и их отростков как элементов нервной системы — дало возможность установить, что цитоархитектоника, то есть строение и расположение нервных клеток и их отростков, представляют сложную, градативно усложняющуюся картину — от низших животных к высшим и от обезьян к обыкновенным и одарённым людям. И это разнообразие цитоархитектонического строения коры (…) даёт нам возможность материалистического, научного познания механики головного мозга и тем самым проблемы одарённости и гениальности современного человека“ (из книги Н.Ш. Мелик-Пашаева „Человек будущего“, изданной в 1928 году).

Первые результаты изучения мозга Ленина были получены только через два года. В 1927 году Фогт выступил с отчётным докладом перед ответственными работниками.

„При сравнении препаратов мозга Ленина (с него сделано 34 тысячи срезов) с препаратами, сделанными из мозга средних людей, что демонстрировал профессор Фогт, была видна резкая разница в структуре мозга Ленина и обычного человека. Пирамидальные клетки у Ленина развиты гораздо сильнее, соединительные (ассоциативные) волокна между ними развиты гораздо больше; клетки-зёрна также значительно крупнее и ярче. Этим профессор Фогт объясняет особенности психики Ленина. Умственная жизнь Ленина имела несравненно большую материальную базу — более развитые пирамидальные клетки и клетки-зёрна; ассоциативная, комбинаторская способность Ленина была много выше — доказательством этому служат более развитые соединения между пирамидальными клетками; чувство действительности… (…) И проверка получаемых впечатлений Ленина были гораздо выше: ощущения и впечатления, получаемые в одном месте, исправлялись и пополнялись целым рядом других пирамидальных клеток с их соединительными отростками. Так профессор Фогт объясняет основные черты психики Ленина, его гениальность, его способность быстро разбираться в сложных положениях и вопросах и его способность к быстрой акции (действию)“.

Таинственный „третий слой“ стал настоящим козырем в руках исследователей ленинского гения: „И вот этот-то третий слой оказался необыкновенно богато построенным и по размерам самого слоя, и по архитектуре строения пышно разветвляющихся и далеко простирающихся отростков нервных клеток“.

Доложенные правительству результаты были признаны впечатляющими, а работа, проводимая советскими специалистами по руководством О. Фогта, — перспективной. Пресса захлёбывалась от восторга.

Вскоре, в 1928 году, лаборатория по изучению мозга Ленина была преобразована в Институт мозга. Задачи нового научного учреждения стали шире и предполагали сравнение мозга Ленина с мозгами не только средних людей, но и людей выдающихся, пусть не столь великих, как Ленин, но всё же…

В направлении консервированной гениальности

В 1920–1930-е годы авторитет науки был необыкновенно высок. Общество поддерживало, пропагандировало, финансировало самые смелые, самые экстравагантные, самые утопические научные проекты, многие из которых производили впечатление безумия, а иногда и впрямь с безумием граничили. Научная революция захватила весь мир (и Америку, и страны Европы), но в России естествознание получило особо значимый идеологический статус, претендовало на то, чтобы заменить собой запрещённую большевиками религию и дать обоснование преимуществам нового социального строя. Наука под руководством партии повела сокрушительную атаку на тайны природы. Всерьёз заговорили о скорой победе над сном и усталостью, над старостью и смертью, о возможности оживления трупов.

В моде оказались проводимые философом и учёным А.А. Богдановым опыты по обменному переливанию крови. Их целью было — омоложение нации, продление жизни индивида и, наконец, достижение „физиологического коллективизма“ в масштабе государства. Для этого требовалось всего лишь связать страну узами кровного родства путём обменного переливания крови от стариков к молодым, от ветеранов партии к представителям подрастающего поколения.

Огромную популярность приобрели многочисленные эксперименты по всевозможному скрещиванию всего со всем или по пересадке семенных желёз, введению половых гормонов и т. п., также призванные доказать возможность омоложения, продления жизни и, в пределе, — достижимость личного бессмертия…

Отдельной областью, вдохновляющей на научное дерзание, стала „жизнь органов вне организма“. Захлёбываясь от восторга, пресса писала об успехах — о том, как высушенные уши кролика и пальцы человека сохраняют свои жизненные функции после размачивания; о том, как выложенные на тарелку кусочки сердца сокращаются, размножаются, растут, а отрезки кишечника переваривают… Но подлинным достижением в этой сфере стали опыты с отрезанной собачьей головой, доказывающие, что и мозг „может быть некоторое время вне организма“: „Глаза изолированной головы видят: если поднести палец к глазу — веки моргают; челюсти производят дыхательные движения, введённая в рот пища проглатывается (и, конечно, вываливается через перерезанную глотку). (…) Если раздражить нос, например, пером, голова приходит в сильное возбуждение. Раз при таком опыте голова начала усиленно открывать и закрывать рот, как бы пытаясь укусить; пришлось удерживать её руками, чтобы она не свалилась с тарелки, на которой лежала…“ Эти эксперименты составляли особую гордость отечественной науки, ибо в них Россия опередила мир: „За границей (…) Голова „жила“ очень недолго — не долее получаса, да и проявления жизни были очень слабые“ (цитаты из статьи Б. Морозова „Жизнь органов вне организма“, опубликованной в журнале „Наши достижения“, 1929, № 2).

Широкая пропаганда подобных научных экстравагантов порой вызывала не восторг, а оторопь, смятение, нравственный протест. „Знаете, опыты доктора Воронова, современного доктора Моро (помните роман Уэллса?), ещё не так страшны, как кажется. Он желает естественным путём получить гибрид человека и обезьяны…“ — делился с Андреем Белым мыслями о науке известный критик Иванов-Разумник. Аналогичным образом, с чувством глубочайшего омерзения и ужаса, реагировал на „дурно пахнущие“ опыты по омоложению, скрещиванию, пересадке семенников и т. п. и сам Андрей Белый, доказывающий, что человечество придёт к катастрофе, „если в науку в наши дни, теперь, сейчас же, не ввести „моральной“ ноты“: „Эта „наука“, к которой катимся на всех парах, есть уже не „наука“ в добром старом смысле ещё недавнего Гельмгольца, а — отвратительная „гнусь“, „чёрная магия“.

Однако „испуганных“ было гораздо меньше, чем „вдохновлённых“. Большинство возлагало на науку огромные надежды и требовало немедленных практических результатов. В этом плане характерны претензии к врачам, не сумевшим спасти Ленину жизнь, высказанные от имени народа красноармейцами: „Неужели нельзя было сделать омоложение? Ведь говорил же наш политрук, что Клемансо — наш враг — омолодился“. Аналогичные сетования встречаются, например, и у Бабеля, в мемуарном очерке, написанном в связи со смертью Багрицкого: „Багрицкий умер 38 лет, не сделав и малой части того, что мог. В государстве нашем основан ВИЭМ — институт экспериментальной медицины. Пусть добьётся он того, чтобы бессмысленные эти преступления природы не повторялись больше“.

В контексте научных исканий эпохи следует рассматривать и предпринятую — на основе исследования мозга — попытку посмертной диагностики гениальности. Эта задача была не менее важна, чем, к примеру, изучение жизни изолированной головы или кроличьих ушей.

Строительство нового социалистического общества предполагало рождение нового человека, совершенного человека. Тайну гениальности с увлечением искали неврологи и психологи, евгеники и генетики, биологи и педологи… Оперировать понятиями „сверхчеловек“, „высшая раса“, „низшая раса“ поначалу боялись гораздо меньше, чем, к примеру, оказаться обвинёнными в витализме, идеализме или, напротив того, — в механицизме. Главное было прочно стоять на платформе диалектического материализма, что оказывалось весьма трудно и, судя по масштабности репрессий, опустошивших поле отечественной науки, удавалось далеко не всем.

Впрочем, мозги интересовали и русскую, и мировую науку. Работы шли в разных направлениях. Одни по-прежнему указывали на существование связи между весом мозга и одарённостью его носителя. Другие подчёркивали значимость изучения артерий и сосудов мозга. Третьи упирали на складки, борозды и извилины. Четвёртые считали определяющим структуру мозга, цитоархитектонику и т. п. Исследовали все мозги, которые удавалось добыть. С материалом было трудновато. В основном им становились мозги профессуры, учёных-естественников; они и их родственники, вероятно, были менее предубеждены против вскрытия и других манипуляций с трупом. Существовала и давняя традиция — завещать мозг, череп, тело и т. п. родному университету для изучения и на память.

Реже науке доставались люди искусства. В 1915 году была подвергнута анализу половина мозга писателя М.Е. Салтыкова-Щедрина (1826–1889) — другая половина не сохранилась. В 1924–1925 годах занялись мозгами поэтов — Ованеса Туманяна (1869–1923) и Валерия Брюсова (1873–1924).

С трудностями в добывании мозгов и оглашении результатов научных изысканий встречались и европейские „мозговеды“. Судя по всему, проблемы с „материалом“ испытывал в Германии О. Фогт. Возникали препятствия морального порядка и у „французского врача Гильома, которому было поручено исследование мозга знаменитого французского писателя Анатоля Франса“ (1844–1924). Об этом с горечью информировал в 1925 году журнал „Медицинский работник“. Но и во Франции сопротивление семьи было преодолено. А мозг А. Франса стал широко известен как пример самого лёгкого из всех „выдающихся“ мозгов (чуть более килограмма) и отныне служил и служит главным аргументом против увязывания веса мозга и одарённости.

Ярым борцом с предрассудками семьи и близких выдающихся покойников выступил знаменитый русский учёный, основатель ленинградской Психоневрологической академии и Рефлексологического института — академик В.М. Бехтерев. Связью особенностей мозга с гениальными качествами его носителя Бехтерев интересовался давно, ещё с дореволюционных времён. Один из вариантов своего подхода к проблеме он продемонстрировал на примере исследования мозга Д.И. Менделеева (1834–1907) — в известной работе 1909 года, вышедшей в Германии на немецком языке. Впоследствии Бехтерев писал, что мозг великого химика сохранился только „благодаря содействию близкого ему профессора физики Егорова и просвещённому отношению жены к проблеме вскрытия“. Подобное „понимающее“ отношение учёные встречали не всегда. Так, мозг знаменитого русского пианиста, композитора и дирижёра, основателя первой русской консерватории А.Г. Рубинштейна (1829–1894) спасли „для посмертного исследования и потомства благодаря тому, что вскрытие удалось провести тайком от родных“, а мозг Льва Толстого и вовсе был „отдан на съедение червям вследствие преступного отношения окружающих лиц к памяти великого писателя“.

О создании Пантеона СССР

Именно Бехтерев стал родоначальником перспективной идеи собирания коллекции мозгов. Этого учёного вообще отличали красота и глобальность поставленных задач. 19 июня 1927 года в одной из самых читаемых и авторитетных центральных газет, в „Известиях“, публикуется статья „О создании Пантеона в СССР“, в которой Бехтерев — в порядке предложения — представил свои мысли по этому вопросу на суд широкой общественности:

Можно было бы создать настоящий пантеон для всего СССР. Но этот пантеон не должен уподобляться парижскому Пантеону, хранящему в себе гробницы с истлевающими останками небольшого числа великих людей и вообще не имеющему никакой научной ценности. Пантеон, который могла бы создать Советская Россия, должен быть высокополезным научным учреждением и в то же время учреждением общественного характера, доступным осмотру всех желающих. Он явился бы собранием консервированных мозгов, принадлежащих вообще талантливым лицам, к каким бы областям деятельности они ни относились, и в то же время пропагандой материалистического взгляда на развитие творческой деятельности человека“.

Бехтерев подробно изложил доводы в пользу создания Пантеона. Конечно же не была забыта идеология. Но на первом месте всё же стояли доводы научные: „При опускании в могилу тела великого человека утрачивается навсегда без пользы для кого бы то ни было и тот драгоценный материал, который давал бы возможность обнаружить путём его тщательного изучения и воочию показать, чем выражается в самой пластике мозга, во внешнем строении его борозд и извилин, в структуре их клеточных слоёв, в развитии сочетательных волокон коры и сосудов мозга и в развитии и отправлениях эндокринных желёз тот таинственный сфинкс, который именуется гением. Наука гениальности и одарённости, именуемая эврологией, уже намечает пути к изучению анатомической основы гениальности и одарённости — пока лишь на основании случайно добытого материала“.

Не забыл Бехтерев и успокоить родственников, доказав, что манипуляции с трупом вовсе не нарушают эстетики и торжественности похоронного обряда: „Само вскрытие мозга благодаря разрезам по волосистой части головы, остающимся незаметными для окружающих после их зашивания, ни в какой мере не нарушает внешнего вида умершего, а вскрытие других частей тела — тем более“. Образы гниения и истлевания, прожорливых трупных червей и бактерий проходят лейтмотивом через всю статью. Традиционные похороны Бехтерев считает неуважением и даже почти осквернением памяти покойного и не жалеет экспрессивных выражений, дабы отвратить читателя от вредной привычки предавать тело земле.

Правда, Бехтерев понимал, что убедить родственников и близких отдать тело на удовлетворение нужд науки непросто. А потому для борьбы с мещанскими предрассудками и для успешной реализации идеи Пантеона необходимо вмешательство советской власти, которая уже имела счастливый опыт национализации практически во всех областях: „Для создания такого учреждения требовалось бы издание декрета об образовании особого комитета, которому было бы предоставлено право назначать и осуществлять вскрытие и консервирование мозгов замечательных деятелей в области политики, науки, искусства и общественности по всему СССР в целях создания в будущем музея — хранилища мозгов этих деятелей“. А раз так, то одного обращения к читателям „Известий“ было явно недостаточно, следовало привлечь власть, что Бехтерев практически сразу и сделал. Для такого известного человека это было несложно.

Самое интересное: что ещё делали в Институте мозга

В институте занимались изучением не только материи мозга, но и особенностями личности его обладателя. Уже в 1930 году институт через прессу обратился „ко всем близким и знакомым поэта с просьбой предоставить в его распоряжение все сведения, характеризующие В. Маяковского, а также соответствующие материалы: фото в различные периоды жизни, автографы, рисунки Маяковского, личные письма, записки и другие документы“ („Литературная газета“, 21 апреля 1930 года).

Чуть позже сбор характерологических данных об экспонатах коллекции стал декларироваться как основной, постоянно практикуемый в институте принцип подхода к теме. Вот эти-то сведения, собиравшиеся сотрудниками института, представляют безусловный общегуманитарный интерес и безусловную научную ценность. Сегодня такого рода источники относятся к так называемой „устной истории“. Разумеется, источники в данном случае своеобразные, однако характерные для своей эпохи.

В нашем распоряжении оказались подготовительные материалы для нескольких „писательских дел“, а также „Схема исследования“, являющаяся подспорьем сотруднику института в изучении личности одарённого человека. „Схема исследования“ представляет собой что-то вроде методического пособия, очерчивающего обширный круг тем и вопросов, на которые должен обратить внимание сотрудник. А „дела“ — результат работы, проведённой в соответствии со „Схемой исследования“.

Первое, что интересовало авторов „Схемы“, — это „история развития данной личности“: детство, школьный период, начало самостоятельной деятельности, периоды творчества, вторая половина жизни, последние годы, смерть… То есть составлялась подробная биография.

Далее выяснялись факторы наследственности: собирались сведения обо всех родственниках по восходящей и нисходящей линиям; в качестве приложения строилась графическая схема, наподобие генеалогического древа; делались выводы.

Большое внимание уделялось конституциональным особенностям человека: фиксировались рост и вес, цвет глаз и волос, строение тела, состояние организма и т. д. Потом дело доходило до психимоторной и психосенсорной сферы, затем — до эмоционально-аффективной, волевой и интеллектуальной, до особенностей творческого процесса. Таким образом, учитывалось практически всё: отношение к природе, людям, книгам, к собственному „я“, пристрастия и фобии, повадки и привычки; интересовали работа, быт, половая жизнь, внимание, воображение, память…

Наконец, составлялось заключение по следующим параметрам: 1) анализ влияния факторов среды на формирование данной личности; 2) наследственность и её особенности; 3) характеристика конституциональных факторов; 4) особенности сенсомоториума; 5) анализ отдельных сторон личности (эмоционально-аффективной, волевой и интеллектуальной сфер) и их взаимодействие; 6) особенности творчества данной личности; 7) выделение основных особенностей характера данной личности, основного её ядра.

В итоге возникало всестороннее описание человека, его подробнейший психологический портрет.

На основе чего составлялся такой портрет? Откуда брались сведения? Сотрудник института подробно изучал мемуарную и критическую литературу об исследуемом лице, его художественные произведения (в том числе неопубликованные), письма, рисунки, фотографии и т. п. Желательно было ознакомиться с документами, относящимися к каждому периоду: начиная с образцов почерка, ученических тетрадей и кончая материалами по истории болезни и протоколом вскрытия…

Однако самые интересные и уникальные данные черпались из устного источника, из так называемых бесед, которые проводили сотрудники института с людьми из ближайшего окружения умершего гения. Родственников, друзей и знакомых интервьюировали по указанным в „Схеме исследования“ вопросам. Содержание бесед записывалось, подробные ответы информантов систематизировались и вносились в итоговый „характерологический“ документ. Именно эти беседы, являвшиеся, по сути, разновидностью мемуаров, становились главным материалом для обобщений, иллюстраций и умозаключений специалистов.

В итоговом документе фамилии опрошенных не значились, информанты фигурировали под кодовыми буквенными обозначениями: „по сведениям, полученным от А.“; „как сообщил Б.“ и т. д. Часто указывалось их место в жизни объекта исследования: „жена“, „сестра“, „друг детства“ и т. д. Краткие записи бесед и ключ-дешифратор должны были прилагаться к „делу“.

В итоге сведения, полученные как из устных, так и из других источников, перерабатывались и оформлялись в связный, достаточно большой по объёму текст, содержащий всестороннее и уникальное описание исследуемого объекта. Видимо, подобное описание играло роль своеобразного сопроводительного документа к экспонату коллекции, ведь специфика мозговых тканей должна была, по идее, увязываться со спецификой личности.

Трудно сказать, насколько удачной оказывалась эта увязка цитоархитектоники и характерологии. Как известно, великого открытия на этом поприще не случилось. Однако характерологические очерки выдающихся людей сами по себе имеют немалую научную ценность и способны вызвать неподдельный читательский интерес.

Об архиве Григория Израилевича Полякова

Ниже (т. е. в следующих частях книги. — Примеч. ред.) публикуются характерологические очерки, посвящённые Белому, Багрицкому, Маяковскому. Об их мозге из этих материалов решительно ничего нельзя узнать: слово „мозг“ там даже не упоминается. Зато личности Белого, Багрицкого, Маяковского описаны в мельчайших подробностях и нюансах.

Составитель этого поразительного труда — сотрудник Института мозга, известный психолог и невролог, впоследствии лауреат Государственной премии профессор Григорий Израилевич Поляков (1903–1982). В середине 1930-х Поляков был ещё молодым, начинающим учёным, даже не кандидатом наук. Работой над характерологическими очерками он начал заниматься, по-видимому, в середине 1930-х годов. Однако, насколько нам известно, в печати ни тогда, ни после ни один из очерков не появился. Не были бы они опубликованы и сегодня, если бы не произошедшая в музее Андрея Белого случайная встреча, о которой имеет смысл рассказать.

Несколько лет назад из различных мемуаров и писем нам стало известно, что мозг Андрея Белого поступил в Институт мозга. Эта информация заинтриговала. Попытки что-то выяснить в самом Институте мозга закончились практически ничем. По телефону сказали, что мозг Белого хоть и имеется в коллекции, но не исследовался и что никакими сведениями о работах 1930-х годов по изучению гениальности институт сегодня не располагает. Через пять минут после того, как была положена телефонная трубка, на пороге музея Андрея Белого появилась пожилая интеллигентная женщина. „Надо же, — сказала она, — я и не знала, что музей Белого существует. А ведь мой отец занимался исследованием его мозга“. Это была Александра Григорьевна Полякова, дочь Григория Израилевича… Оказалось, что материалы её отца, касающиеся Андрея Белого, а также Багрицкого, Маяковского и ряда других выдающихся деятелей искусства, науки и общественности хранились дома, в семейном архиве. Это были черновые, подготовительные варианты характерологических очерков, представляющие собой правленые листы машинописи (не первый экземпляр). Однако и в таком виде эти материалы показались нам ценнейшим источником.

Музей Белого приобрёл литературную часть архива А.Г. Поляковой (Белый, Багрицкий, Маяковский) и получил разрешение на её публикацию. Правда, Александра Григорьевна просила не упоминать при публикации её имени и даже, если возможно, имени её отца. Она полагала — и не без основания, — что очерки могли быть результатом коллективного труда, то есть не одного Г.И. Полякова, но и его коллег. Своё же имя она хотела оставить в тайне, потому что чего-то опасалась. Она сама работала многие годы в Институте мозга и знала, что такое прежний режим секретности. Но сейчас на дворе другие времена, никакой государственной тайны в современном её понимании материалы архива не представляют. Она это понимала, но всё равно иррационально боялась огласки. Сегодня Александры Григорьевны уже нет в живых. После некоторых раздумий мы решились нарушить данное ей давнее обещание и открыть источник публикуемых материалов. Тем более что после смерти Александры Григорьевны оставшиеся материалы Г.И. Полякова были переданы в один из государственных архивов Москвы.

Химия и жизнь — XXI век

Статьи близкой тематики:
Что знает наука о мозге.  С. В. Медведев.
Маршруты на карте мозга.  Н. Маркина.
Пластичность мозга.  Е. П. Харченко, М. Н. Клименко.
Управляющий мозг.  Элхонон Гольдберг.
Другая часть мозга.  Дуглас Филдз.
Клетки человеческой природы.  Е. Котина.
Нервные клетки восстанавливаются.  В. Гриневич.
Кипит наш разум.  Игорь Лалаянц.
Геометрия эмоций.  В. В. Александрин.
Уберечь мозг от перегрузок и старения.  В. Б. Прозоровский.
Виагра для мозга.  Стивен Холл.
Ультразвуковой «рентген» мозга.  О. Белоконева.
Мигреневый шунт.  В. В. Александрин.
Прогулки по закоулкам гениальности.  В. В. Александрин.
Сознание и мозг.  Алексей Иваницкий.
Алхимия самосознания.  Карл Циммер.
Ловушка для простаков или горечь миндаля в нашем мозгу.  В. В. Александрин.
Окаменевшие мозги.  С. В. Савельев, А. В. Лавров.
Сон разума. О социально-культурных масштабах личности Сталина.  Л. М. Баткин.
С точки зрения экономиста.  Г. Х. Попов.


Физика   Астрономия   Науки о Земле   Химия
Биология   Медицина   История   Социальные науки
Технология   Психология   Экономика   Разное
На главную страницу
       
Hosted by uCoz