А

Конец утопии – конкурс на дворец советов в москве

М. Маркуша , Д. Хмельницкий
«Проект-Байкал» №5, 2005

«Особую роль в … развитии советской архитектуры в целом сыграл конкурс на проект Дома Советов в Москве, четыре тура которого состоялись в 1931-1933 гг.»[i]

С.О. Хан-Магомедов

 Конкурс на Дворец Советов 1931-1933 гг. – одно из самых известных и в то же время самых загадочных событий истории советской архитектуры. Известны представленные на конкурс проекты. Однако, непонятно зачем и кем конкурс был организован, кто и из каких соображений распределял премии. И хотя известно, что конкурс послужил переломным моментом в истории архитектуры, неясно – почему.

Первый предварительный тур Всесоюзного открытого конкурса на составление проекта Дворца Советов в Москве, собрал проекты, заказанные бригадам, представлявшим творческие группировки (АРУ, ВОПРА. АСНОВА, САСС) и ряду архитекторов персонально. Все происходит весьма логично и закономерно - цель первого тура - уточнение программы проектирования главного здания страны и, поэтому, архитектурная общественность, представленная творческими группировками и отдельными (не входящими в группировки) архитекторами, вся, без исключения, вовлекается в процесс проработки задания на проектирование.

Задание второго тура, имевшего уже всемирный масштаб[ii], опубликовано в «Известиях» 18 июля 1931 г. На него представлено 272 проекта и проектных предложений от отдельных трудящихся, учащихся фабзавуча и семилетки[iii], а также трудящихся масс в виде трудовых коллективов. Из них 160 собственно архитектурных проектов[iv] (136 – из СССР и 24 – из других стран)[v]. 28 февраля 1932 г. Совет строительства Дворца Советов при Президиуме ЦИК СССР объявляет результаты второго тура конкурса[vi]. И здесь происходит невероятное - в решениях Совета строительства оказываются нарочито проигнорированными работы представителей творческих группировок, остались демонстративно незамеченными работы приглашенных звезд западной архитектуры, а высшие премии получили три явно эклектических проекта: Б. Иофана, И. Жолтовского и Г. Гамильтона[vii]. Итоги конкурса, четко обозначившие образно-стилистические предпочтения власти, воспринимались как указание свыше на полное изменение физиономии советской архитектуры.

Власть, фактически, впервые публично, однозначно и безапелляционно заявила о своей позиции в отношении архитектуры, она утвердила свои художественные предпочтения и продемонстрировала способ принятия решений, касающихся архитектуры – самостоятельно (не прибегая к чьим-либо советам), исходя из неких высших соображений, кулуарно, неоспоримо и не обсуждаемо.

Мало кто в тот момент мог предположить, что решение по «утверждению стиля» – лишь первый шаг на пути тотального огосударствления профессии. Через два месяца за ним последует постановление Политбюро ЦК ВКП (б) «О перестройке литературно-художественных организаций», запретившее все самостоятельные творческие группировки. Произвол власти, выразившийся в результатах конкурса ошеломил не только советских архитекторов, но и зарубежное архитектурное сообщество.

Первая реакция, симпатизировавших СССР европейских функционалистов на события в Москве – шок и изумление. Такого удара они не ожидали. Многие из них напрямую связывали страну Советов с будущим мировой архитектуры. Революционные поиски советских архитекторов, многие их них считали, чуть ли не официальным курсом молодого советского государства.

Конструктивизм воспринимался почти официальным стилем[viii]. Имена К. Мельникова, братьев Весниных, М. Гинзбурга были хорошо известны европейским архитекторам, близким к Баухаузу и CIAM (Международным конгрессам современной архитектуры)[ix]. Многих известных западных архитекторов объединяло с советскими конструктивистами сходство профессиональных устремлений и творческой идеологии.

Бруно Таут, Питер Беренс, Ханс Пельциг, Эрнст Май были членами созданного в 1923 г. в Берлине откровенно просоветского общества «Друзья новой России»[x]. Бруно Таут несколько раз, начиная с 1926 г., ездил в СССР и публиковал статьи в журнале этого общества «Das neue Russland» («Новая Россия»),  рядом со статьями А. Луначарского, М. Гинзбурга, Эрнста Майя, Вальтера Гропиуса и др.

Острота и драматизм ситуации усугублялись тем, что именно в Москве было намечено провести в июне 1933 года очередной, четвертый конгресс СIАМ на тему «Функциональный город». Европейские архитекторы восприняли решение советского жюри по конкурсу на Дворец Советов, как отказ от установок советской власти на создание прогрессивной архитектуры, чуть ли не отказ от революционных преобразований общества, во всяком случае, однозначно, как предательство общих интересов.

В конце марта 1932 года в Барселоне произошло совещание представителей  СIАМ (С.I.R.P.A.C.), специально обсудившее итоги конкурса. Журнал «Die neue Stadt» (№2, 1932-33, С. 45) публикует официальное отчет совещания. В нем говорится: «Национальные группы (членов СИАМ) с разочарованием восприняли результаты конкурса на Дворец Советов в Москве. Совещание представителей решило энергично отреагировать на решение по конкурсу и обратить внимание соответствующих инстанций в советской России на совершенную ошибку. Возмущение по поводу исхода конкурса было настолько глубоким, что на совещании обсуждался вопрос, может ли Конгресс позволить себе принять русское приглашение. Совещание приняло проект письма на имя «Президента» Сталина, в котором выражается это возмущение и предлагается изменить решение жюри конкурса».[xi]

Сталину было отправлено два письма – 20 и 28 апреля – подписанные Корнелиусом ван Эстереном, президентом СIАМ, и Зигфридом Гидионом, генеральным секретарем СIАМ. З. Гидион дополняет письма коллажем, где сравнивает проект Гамильтона со зданиями магазина «Карштадт» на Германнплатц и церкви на Гогенцоллернрлатц в Берлине. На коллаже надпись: «Дворец Советов, предназначенный к осуществлению, в сравнении с псевдосовременной торговой и церковной архитектурой».[xii]

Текст письма Корнелиуса ван Эстерена и Зигфрида Гидиона, Сталину от 20 апреля стоит того, чтобы его привести полностью:

«Господин Президент.

Мы имеем честь уведомить Вас о новой ситуации, возникшей между высшими правительственными инстанциями СССР и мировой общественностью. Речь идет о событиях, которые вызвали в профессиональных кругах очень большое волнение. Однако, эти события профессионального порядка могут повлиять на общественное мнение, о чем мы считаем своим долгом Вам сообщить.

Речь идет о недавних решениях связанных со строительством Дворца Советов.

В 1931 году правительство СССР в лице Совета Строительства Дворца Советов обратилось к мировому сообществу, объявив международный конкурс. Не было назначено никакого жюри, но нам казалось само собой разумеющимся, что решение будет следовать генеральной линии, определяемой пятилетним планом, и выразится в проекте, представляющем современное мышление. Архитектура Дворца Советов, говорящая языком, не поддающимся фальсификации, выражала бы революцию, совершенную новой цивилизацией современной эпохи.

В обращении Совета к архитекторам указывалось, что в связи с тем, что пятилетний план блестяще завершен, правительство СССР, желая увенчать его особым событием, постановляет реализовать принятое в 1922 году  на заседании III  Интернационала решение о строительстве Дворца Советов. Исходя из этого архитекторы всего мира представили правительству СССР плоды своей работы.

29 февраля ТАСС сообщает: «Совет строительства закончил рассмотрение представленных проектов. Проекты архитекторов Жолтовского и Иофана, так же как американского архитектора Гамильтона были признаны лучшими (...) Совет решил продолжить конкурс, дав возможность другим участникам так, чтобы  другие  проекты были переработаны  с учетом лучших методов классической архитектуры и достижений современной архитектурной технологии».

Журнал «Баувельт» публикует три вышеназванных проекта: проект Иофана демонстрирует в остробуржуазной форме академическое мышление. Проект Жолтовского  - это копия архитектуры итальянского ренессанса, архитектуры, которая находится в противоречии с народными массами, и полностью соответствует духу наследной власти феодальных князей. Неоспоримое совершенство этой архитектуры не может, совершенно очевидно, претендовать на то, чтобы удовлетворять потребности и решать проблемы с применением современных технологий. Проект Гамильтона  является ни чем иным, как самонадеянным воспроизведением под покровом современного декора, помпезного сооружения королевских времен, без всякой связи с органическими функциями программы Дворца.

Решение Совета строительства – это прямое оскорбление духа русской революции и реализации пятилетнего плана.

Поворачиваясь спиной к воодушевленному современному обществу, которое нашло свое первое выражение в советской России, это решение освящает пышную архитектуру монархических режимов. Проект дворца Советов, предложенный современному миру, как духовный венец огромной созидательной работы пятилетнего плана, подчиняет современную технику интересам духовной реакции. Дворец Советов воплощает в форме, которую ему хочет навязать Совет строительства, старые режимы и демонстрирует полное пренебрежение к важнейшим культурным устремлениям нашего времени. Какое трагическое предательство!

Мир, наблюдающий за творческим развитием СССР, будет потрясен.

Международный совет по решению современных архитектурных проблем (CIRPAK, представитель CIAM), созданный в 1928 году в Ла Сарразе, на своем заседании 29 марта 1932 года в Барселоне обсудил ситуацию в Москве, а также условия проведения IV конгресса по теме «Функциональный город». Он принял решение обратиться в высшую политическую инстанцию СССР, чтобы указать ей на важность положения, вызванного ошибочным решением Совета. Он постановил - просить Правительство изменить решение Совета, так как этого ожидает мировая элита. В случае, если рекомендации Совета Строительства относительно строительства Дворца Советов останутся в силе, сомнительно, чтобы CIRPAK, до сих пор всегда выступавший за революционные преобразования, смог бы и дальше рассматривать СССР как страну, в которой возможно проведение плодотворного конгресса по такой бескомпромиссной теме, как «Функциональный город» (...). Предоставляя решения этого капитального вопроса на суд Вашей мудрости, мы выражаем Вам, господин Президент, наше глубокое почтение».[xiii] 

Письмо дает массу поводов для размышлений. Его авторы не сомневаются, к кому следует обращаться с претензией. Правда, они не знают, как титуловать адресата – обращаться к Генеральному секретарю ЦК ВКП (б) демократичным европейцам явно неудобно. Поэтому Сталину придумывается несуществующий в СССР титул – Президент. Авторам письма заведомо известно, что конкурс, собственно говоря, не конкурс, а политическое мероприятие, решения которого определяет сам вождь. Они до сих пор были уверены, что «новая советская архитектура» являлась официальным советским стилем и была решением того же самого вождя. До сих пор это их вполне устраивало и именно поэтому они не понимают и не принимают подобного результата конкурса на Дворец Советов. Ответственность за смену стилистической кальки они вполне проницательно возлагают на вождя и искренне пытаются помочь ему исправить «ошибку». Неожиданную смену стиля западные архитекторы воспринимают как политическое предательство. Они готовы предъявить Сталину обвинение в измене революционным идеалам.

Ответа на свои письма СИАМ не получил, неизвестно даже дошли ли они до Сталина. Скорее всего, дошли и доставили удовольствие. Вариант, при котором оскорбленные в лучших чувствах западные архитекторы сами переставали лезть в советские дела, был для Сталина самым выгодным.

13 мая 1932 года Ле Корбюзье пишет письмо  председателю Ученого комитета при СНК СССР Луначарскому, находящемуся в тот момент в Швейцарии. Адресат письма с 1929 г. уже не нарком просвещения и совершено растерял свое былое влияние, но Корбюзье, этого не знает. Текст письма более подобострастный, нежели официальное письмо СIАМ, но и в нем чувствуется угроза. У автора, многократно хвалившего СССР, земля уходит из-под ног. Он не знает какую позицию ему занять - к публичному разрыву своих личных отношений с Советским Союзом он, видимо еще не готов. Тем более, что в Москве в этот момент почему-то остановлено на неопределенный срок возведение запроектированного им здания «Центрсоюза»[xiv] и Корбюзье, естественно опасается, что протест может повлиять на продолжение строительства.

Ле Корбюзье не знает к чему прибегать, к лести или запугиванию: «...Дворец Советов есть  окончание пятилетнего плана. Что такое пятилетний план? Это героическая попытка и действительно героическое решение, построить новое общество, живущее в полной гармонии. Целью пятилетнего плана является идея сделать людей счастливыми. С сегодняшнего дня Советский Союз освещает весь мир блеском новой зари. Все возвышенные сердца принадлежат Вам, это победа... Архитектура выражает дух Вашей эпохи, и Дворец Советов должен исключительностью своих пропорций и законченностью форм выражать те же цели, которые Вы преследуете с 1918 года. Весь мир должен это видеть, более того, все человечество должно увидеть в архитектуре этого здания точное и безошибочное выражение народной воли...». Ле Корбюзье выражает желание поехать вместе с Луначарским в Москву, чтобы все объяснить архитекторам и руководству. «...Народ любит королевские дворцы... однако, руководство массами это дело избранных людей... Мы ожидали от СССР мужественный жест... и если его не будет, тогда не будет больше ни Союза советских социалистических республик, ни правды, ни мистической веры!»[xv]

Резкая реакция СIАМ и позиция мэтров мировой архитектуры поставила в трудное положение и работающих в тот момент в СССР западных архитекторов. В №6-7 журнала «Ди нойе Штадт» опубликовано письмо руководству СИАМ (от 10 июля 1932 г.) находящихся в СССР двадцати шести немецких архитекторов с отповедью позиции Корнелиуса ван Эстерна, Виктора Буржуа и Зигфрида Гидиона. Сегодня мы неплохо представляем себе, как пишутся и собираются подписи под подобными письмами и как формируются условия, в которых люди вынуждены отказываться от собственных убеждений.

Так, швейцарский архитектор Ганнес Майер, смещенный с поста директора Баухауза в Дессау за свои крайне левые взгляды (он был фанатичным коммунистом), приехал в конце 1930 г. в Москву и сделал до конца 1931 г. неплохую карьеру[xvi] – он занимал пост одного из главных архитекторов «Гипровтуза», был профессором ВАСИ, консультантом в институте «Гипрогор», возглавлял в институте «Стандартпроект» разработку ряда градостроительных проектов для Сибири и Дальнего Востока[xvii]. Как дисциплинированный коммунист Майер «политически верно» заявил в 1933 г. о смене своих профессиональных убеждений: «В последнее время я вновь предпринимаю вылазку в область классической и вообще старой архитектуры, потому что меня увлекает проблема национальной выразительности в социалистической архитектуре. (...) мне кажется, что любой «подвал», опубликованный в нашей «Правде», является значительно более важным событием, отмечающим рождение новой социалистической архитектуры, чем изысканно-легкомысленные фельетоны Корбюзье»[xviii]

Немецкие архитекторы, подписавшие письмо, подчеркивали, что считают, будто следствием «разочарования результатами конкурса»  должен быть отказ от проведения конгресса СИАМ в Москве. Это принесло бы только вред, так как обмануло бы надежды московских участников и противоречило бы «прежней практике СИАМ проводить конгрессы там, где они особенно нужны». Кроме того, авторы письма отмечают, что форма, в которой тема дискуссии была подана в международном журнале выглядит вызывающей в глазах приглашающей организации и советской общественности.

Руководство СИАМ довольно резко ответило, что именно национальными группами членов СИАМ ему было поручено высказаться по поводу результатов конкурса: «Членам СИАМ непонятно, почему проекты, выглядящие как воспроизведение академической или псевдосовременной архитектуры, могут рассматриваться как завершение пятилетнего плана. В особенности, североамериканским членам СИАМ невозможно понять, как образец псевдосовременной архитектурной символики может в первую очередь  оказаться предназначенным для реализации Дворца Советов (...) Поэтому СIRPАC обратился напрямую в самую высшую инстанцию, чтобы кратчайшим путем добиться отмены неудачного решения жюри (...) Цель наших усилий, добиться того, чтобы Дворец Советов был возведен в соответствии со своим смыслом, и мы надеемся, что возникшие сейчас недоразумения в дальнейшем послужат достижению этой цели [xix].

Хотя советское правительство вообще никак не отреагировало на шумиху в западной прессе и наивные письменные протесты, руководство СIАМ не отменило московский конгресс. Однако, 15 апреля 1933 года, за полтора месяца до его открытия, назначенного на 1 июня, была получена телеграмма от председателя Центрсоюза (формально Центрсоюз – приглашающая сторона) с одной единственной фразой: «Конгресс может состоятся только в 1934». На дипломатическом языке это означало недвусмысленный отказ, причем, не неожиданный. Еще в феврале 1933 года из Ленинграда вернулся ошеломленный Вальтер Гроппиус. Он писал З. Гидиону 6 февраля 1933 г: «...Россией я потрясен. Страдания и голод настолько возросли, что я не вижу никакого выхода из этой ужасной ситуации. Отношения настолько ухудшились, что я боюсь, что русские откажутся от своего приглашения... опыт показывает, что градостроительство, которое пытается искать законы города вне идеологических ценностей, больше не признается: город должен стать «картиной» жизни при социализме»[xx].

Ситуация с архитектурой и градостроительством в СССР изменяется настолько, что проведение всемирного конгресса по градостроительству именно в СССР становится невозможным и бессмысленным. Утопическая вера иностранных архитекторов в то, что СССР является страной градостроительного будущего постепенно иссякает.

Наивные иностранные архитекторы, пытавшиеся из-за рубежа влиять на ход дел в советском градостроительстве, направлять развитие советской архитектуры в соответствии с их собственными представлениями о мировых тенденциях, не способны осознать, что выдуманная ими романтическая утопия о «прогрессивной народной власти, мудро осуществляющей прогресс архитектуры» ничего общего с реальными процессами жизни и деятельности в СССР не имеет. Они даже не способны понять (как, впрочем, и многие советские архитекторы, которым изнутри, казалось бы, должно быть виднее), что советская власть не просто меняет стиль, а однозначно присваивает себе право самой определять, что нравится народу, а что нет.

Более того, она присваивает себе право самой определять, что нужно проектировать и строить (и из чего), что полезно и как это должно выглядеть, как должны проектировать архитекторы и градостроители, а также что и как они проектировать не должны. Формирующаяся общегосударственная система проектного дела, накладывает свои правила и ограничения на творчество, декларирует примат «проектного производства», внедряет стилистические шаблоны, приучает к послушанию и услужливости. Ведь исключительно от нее теперь зависит, какое место займет тот или иной архитектор в профессиональной иерархии, будет ли иметь самостоятельную крупную работу, общественный вес, профессиональный статус.

В итоге, приглашенным в составы «жюри» профессиональных конкурсов «архитектурным генералам», предлагается послушно голосовать за рекомендуемые свыше решения, иного просто не дано.

Сосредоточение в руках государства всей строительной базы и всех материальных средств, а также формирования исключительно государственной формы заказа на жилые, общественные, промышленные, социально-культурные и прочие сооружения, позволяет ему полностью диктовать профессиональной сфере траекторию ее развития.

Архитектурные конкурсы, проведение которых постоянно инициирует руководство Союза советских архитекторов, с течением времени все более превращаются в вид «публичного одобрения заранее (и вне профессиональной среды) принятых решений» или в вид «непрямого одобрения и навязывания рекомендуемого стиля».По сути же все крупные и значимые в идеологическом отношении заказы распределяются заранее, соответствующими постановлениями партийных органов разных уровней. Иерархический характер устройства властных структур определяет масштаб архитектурных и градостроительных конкурсов и уровень принятия итоговых решений по назначению победителей (вне зависимости от того, «кто» являлся формальным заказчиком): всесоюзный конкурс – ЦК КПСС; республиканский конкурс – республиканской ЦК; областной – обком партии; городской – горком КПСС и т.п.

Наивные надежды утвердить архитектурные конкурсы в качестве внутреннего источника развития  мысли и духа профессии постепенно исчезают.

Конкурс на утопический проект Дворца Советов, который едва не стал реальностью и оставил после себя на долгие годы символическую яму, залитую хлорированной водой, обернулся крахом наивных мечтаний многих советских и зарубежных архитекторов о возможности свободного архитектурного творчества при социализме. Творчества, поддерживающегося мудрой властью, которая  обеспечивает ему условия для развития и возможности для реализации.

Государственная система проектного дела провозгласила свои абсолютные ценности и на долгие годы исключила любые альтернативы.


 

[i]           Хан-Магомедов С.О. Архитектура советского авангарда: в 2 кн.: Кн. 2 Социальные проблемы. – М.: Стройиздат, 2001. – 712 с.: ил., С. 466

[ii]          Конкурс на главное здание СССР получил всемирную известность. В нем приняли участие такие архитекторы, как Ле Корбюзье, Э. Мендельсон, В.Гропиус, О. Пере, Г. Пельциг и др. Всего 24 проекта.

[iii]          Н. Беккер Дворец советов и творческая самодеятельность трудящихся // Советская архитектура, 1932, № 2-3. с. 117-121., С. 117

[iv]          Из них – 12 заказных, 136 конкурсных, 13 внеконкурсных [Хан-Магомедов С.О. Апрхитеткрра советского авангарда: в 2 кн.: Кн. 2 Социальные проблемы. – М.: Стройиздат, 2001. – 712 с.: ил., С. 471]

[v]           Н. Заплетин Дворец Советов СССР (по материалам конкурса) // Советская архитектура, 1932, № 2-3. с. 10-115., С. 10

[vi]          Постановление совета строительства Дворца советов при Президиуме ЦИК СССР о результатах работ по всесоюзному открытому конкурсу на составление проекта Дворца Советов СССР в Москве //  Советская архитектура, 1932, № 2-3. с. 116-117

[vii]          По некоторым свидетельствам значительную роль в проведении конкурса на Дворец Советов подведении его итогов, сыграл Альберт Канн [K. Ter-Akopyan,  «Projektierung und Errichtung der Palastes der Sowjets in Moskau» in «Naum Gabo und der Wettbewerb zum Palast der Sowjets, Moskau 1931-33 », Berlin, 1993, S.191]. Он был посредником между советским правительством и американскими участниками конкурса. Именно по его личной рекомендации в конкурсе принял участие никому неизвестный американский архитектор Гектор Гамильтон, который и получил, ко всеобщему изумлению, одну из трех высших премий. Если учесть, что проект Гамильтона явно не соответствовал начавшим уже проявляться художественным предпочтениям Сталина, а сам Гамильтон немедленно после награждения исчез из истории советской архитектуры, можно предположить, что его премия была прощальным подарком Сталина Альберту Кану. 

[viii]         Burchard Preusler, «Walter Schwagenscheidt», Stuttgart, 1985, S. 97.

[ix]          «Эти «авангардисты», это было тогда что-то вроде секты, члены который были связаны друг с другом по всему миру и лично друг друга знали: в России – Кандинский, Эйзенштейн, Гинзбург; во Франции – Ле Корбюзье, Перре, Марсейль Брейер; в Германии – Гропиус, Мис Ван Дер Роэ, Май, Макс Райнхардт, Эрвин Пискатор, братья Тауты, Швиттерс; в Англии – Раймонд Унвин, в США – финн Элиель Сааринен, в Голландии Жак, Питер Оуд и многие другие». [Fritz Jasperts, «Die Architektengruppe «May» in Russland», Düsseldorf 1980, S. 11].

[x]           Christian Borngräber, „Ausländische Architekten in der UdSSR: Bruno Taut, die Brigaden Ernst May, Hannes Meyer, und Hans Schmidt“, in „Wem gehört die Welt“, Berlin 1977, S.109.

[xi]          «Die neue Stadt» №2, 1932-33, стр.45.

[xii]          Helen Adkins, «Die internazionale Beteiligung am Wettbewerb zum Palast der Sowjets» in «Naum Gabo und der Wettbewerb zum Palast der Sowjets, Moskau 1931-33 », Berlin, 1993, с.199.

[xiii]         Цит. по Мartin Steinmann (Hrsg), CIAM. Dokumente 1929-1939, Вasel-Stutgart 1979, S.124-125.

[xiv]         достроено лишь в 1934 году

[xv]          Цит. K. Ter-Akopyan,  «Projektierung und Errichtung der Palastes der Sowjets in Moskau» in «Naum Gabo und der Wettbewerb zum Palast der Sowjets, Moskau 1931-33», Berlin, 1993, с.188-189.

[xvi]         Ханнес Майер почти немедленно по приезде в Москву вступает в Всесоюзную организацию пролетарских архитекторов (ВОПРА), заметим, скорее политическую, нежели творческую организацию. 

[xvii]        С. Хан-Магомедов. «Архитектура советского авангарда», книга 2, Москва 2001, с. 268

[xviii]        Ганнес Майер «Как я работаю», «Архитектура СССР» №6 1933 г, с.35.

[xix]         «Die neue Stadt», 1932-33, №6-7.

[xx]          Цит. по Мartin Steinmann (Hrsg), CIAM. Dokumente 1929-1939, Вasel-Stutgart 1979, S.128.

 
ОБСУДИТЬ НА ФОРУМЕ
"ГОРЯЧИЕ" ТЕМЫ
АРХИВ ПРЕССЫ
БУМАЖНЫЕ ЖУРНАЛЫ

ЖУРНАЛЫ: