Падение комет

Падение комет

Геннадий КацовГеннадий Кацов – журналист, литератор, один из создателей легендарного московского клуба «Поэзия» (1986) и участник литературной группы «Эпсилон-Салон» (1984). Вернулся к поэтической деятельности после 18-летнего перерыва в 2011 году.

Автор пяти книг, включая экфрастический поэтический проект «Словосфера» (2013), в который вошли 180 поэтических текстов-медитаций, инспирированных шедеврами мирового изобразительного искусства, от Треченто до наших дней. Последний поэтический сборник «Меж потолком и полом» вошел в лонг-лист «Русской Премии» по итогам 2013 года. В 2014 году подборка Геннадия Кацова вошла в шорт-лист Волошинского конкурса.

Публикации в «Митином журнале», журналах «Окно», «Крещатик», «Слово/Word», «Новый журнал», «Интерпоэзия», «Гвидеон», Cimarron Review, «Время и место», «Дружба народов» и др.

С 1989 года живет в Нью-Йорке.




ЗНАМЕНЬЕ

Одна из нот – невыносимая:
Взята не мною без ошибок
В октаве на высоких си-ми-ля,
Звучит затем во мне фальшиво.

Здесь никакой причинно-следственной
Зависимости нет, ведь чисто –
Определит любое следствие –
Пропеты ноты вокалистом.

Причина здесь не в восприятии:
От барабанной перепонки
Они, одна другой приятнее,
Вошли, похожи, как японцы.

И организмом отторжение
Одной из нот необъяснимо,
Как только жертвоприношением –
Засвеченный на пленке снимок.

Из трех – одна, как-будто знаменьем,
Неподдающаяся чувствам,
Непредставляемая знанием
И нерожденная искусством,

Звучит иначе и по-своему,
По камертону – где-то свыше
Настроенному лишь по-твоему,
Чтоб никакой иной не слышать.

Возможно, в ней не то звучание,
Она не существует в гаммах,
Но, как в священных обещаниях,
Себя наполнит птичьим гамом,

Пространства многозначным шепотом,
Натянутой навечно хордой,
Вне ожидаемого опытом
На вдохе сдавленным аккордом.

Не будет правильного, лучшего,
И знак судьбы – покуда живы –
В неверной ноте, лишь при случае
Твоей, единственно фальшивой.


КОНЕЦ СЕНТЯБРЯ

Осень остывает постепенно.
Золотой запас последних дней
Ветер собирает в пункт обмена,
Что сегодня – центр площадей,
Строчка тротуаров, что по лужам
Разбросав ненужные слова,
Много позже горизонтом служит,
Если удалять ее от вас.


ПРОЩАНИЕ

Посвящается Е.Г.

Сталинской постройки отчий дом
С крупными балконом и лепниной –
Сорок лет спустя, сквозь сон, с трудом
Блудного припоминают сына
На втором знакомом этаже
Комнаты и прочие предметы;
Дверь балкона, как бы неглиже
Завернувшись в тюль; осенним ветром
Окна, доведенные до слез
Нашей встречей, мерзостной погодой,
Тем, что мокрый ветер вдруг вознес
Бывшего жильца парить над входом.

Он, в каких-то метрах от земли,
Наблюдает то, что только птицы
И деревья наблюдать могли:
Все, чему внутри дано случиться –
В интерьере, в прожитых годах
Здесь, давно, а не вдали от дома,
Где в финале, будто Дональд Дак
Все довел до жуткого погрома,
Где любой незначимый повтор
Провоцирует исправно клоны,
Что, как описал бы Абильдгор,
Есть кошмар на палево-зеленом.

Сорок лет спустя влететь сюда,
Вслушиваясь в те былые звуки,
Как в вердикт верховного суда,
На который вызваны и внуки,
Вроде бы к квартире не при чем,
К тем ее немецким гарнитурам,
Что, всеосиянны кумачом,
Были частью быта и культуры
Вкупе с пианино: акварель
В немудреных пластиковых рамах
С книжною «подпиской» – натюрель
Четок их посыл, как в телеграммах.

И сквозь стены слышен разговор
Кухонный. Похоже, воскресенье.
Дети побегут играть во двор
Чуть попозже. Давний день осенний,
Папа говорит, и у плиты
Мама куховарит, отвечая.
Задыхаясь здесь от немоты,
Я средь них. Никто не замечает
То, что сын вернулся и ему
Надо бы сказать о чем-то важном,
Что известно только одному
В целом доме их многоэтажном.

Словно время продолжает течь
Точно так же, и уже посуде
Предстоит на стол привычно лечь,
И картошку подают на блюде.
Входим мы с сестрой, садимся за
То, что едоков объединяет
Навсегда, но много лет назад
Вряд ли кто-нибудь об этом знает.
Лишь проснувшись через столько лет,
В воскресенье в магазин спустился
И узнал в какой-то из газет:
Дом снесли. Он так со мной простился.


* * *

Ни сон, ни явь не выбирая
Ты сам себя найдешь в лесу,
Где лица на ветвях, играя,
Изображают Страшный суд.

Их много, лиц, должно быть, судей,
И неизбежен приговор,
Но защищать никто не будет,
И здесь всесилен прокурор.

Как видно, шансы на спасенье
Ничтожны, хоть садись да плачь,
И за спиной проходит тенью,
Ты знаешь, будущий палач.

И смертный приговор выносят,
Посовещавшись с полчаса,
Как вдруг ты понимаешь: осень,
Багрец, прощальная краса.

И срочно опадают лица,
Безмолвны дерево и куст –
И ты спешишь освободиться.
И зал суда прощально пуст…

Ноябрь. В хрустальные одежды
Закат принаряжает ветвь
И в белых мантиях надежды
Выходит суд. И гаснет свет.


Йом Кипур

А Ты не спишь в ночи: не умер,
Не жив, а только одинок,
И что-то вроде «бу-бу-бу-бер»
Стучит, покорное, в висок.

Суббота. Судный день, который
Останется в одной из книг,
В тревожных звуках кьеркегорна,
В молитвах, пусть в одной из них.

Какой народ – такой и гегель,
И одиночество в пути,
В пятитысячелетнем беге,
Обречено себя спасти.

Среди дорожных жутких знаков –
Альгамбр, рейхстагов, пирамид, –
Путь одиночеств одинаков,
Как и монад, и маймонид.


ПЕСАХ

Утро, как повод по-новой вернуться в тело,
В день «плюс-один» – с той же ветхозаветной темой:
Выход из рабства. Тем паче, когда понедельник
И впереди все пять казней рабочей недели.

До пробуждения – каждой детали верен,
Ибо тому, чего нет, неизменно веришь;
Разные автопортреты, как гроздь винограда,
Виснут под веком и застят. В отсутствие взгляда.

Там, в сновидении, ночи чисты и вечны,
Часто хрустальны, при том, что нередко вешни,
Часто смертельны, при том, что не видимы сразу,
Как террористы, что вышли из Сектора Газы.

Не оторваться во сне от расхожих фабул,
Коим – тебя уничтожить, как хомо фабер:
В этом блокбастере нет ничего, потому-то
Счет не идет ни на жизни и ни на минуты.

Словно трубы благовестья чернеет раструб
Ночью, и это все тот же сценарий рабства,
Те же манящие до онемения ноты,
Что превращаются, по пробуждении, в годы.


* * *

В подсознанье сознания
Знанье о мире,
Как в фундаменте здания –
Все о квартире,

От грядущей конструкции
С балкой несущей
До трехмерной обструкции
Сущих – не сущим,

С непрозрачным видением,
Временем смятым,
Вне любых совпадений и
Догм сопромата

О жильце, из мгновения
Выпавшем срочно,
Чтоб вписать факт рождения
Этой вот строчки

В до сих пор белоснежную
Плоскость, где, кстати,
Чувства, вроде бы, нежные
Прятал читатель.


* * *

Его в пределах нет, а за слезу его
Нам принимать падение комет,
И гибель бытия непредсказуема,
Когда б не мы, рожденные на свет,

Не светлый сад, с его росой небрежною,
Что всяким утром предвещает ночь:
Когда б не два застывших побережия,
Что от реки шарахаются прочь.

И если то, что за пределом странствия
(Скорей, «ничто» за гранями листа)
Не обладает жизненным пространством и
Кому-то слов понятней – пустота.


* * *

Все-таки, связующая нить –
Наша память – не дает свободно
Без привычной рифмы говорить
И слова расставить как угодно.

Там, в глубинных недрах языка
Все противно ямбам и хореям,
И сопротивляется, пока
Помнишь складно: «…Лета, Лорелея».

Слово, как взобравшийся на край
В пустоте зависшего утеса
Над кипящим словарем, чей рай
Для самоубийцы без вопроса.

В чем причина? Расставанье, месть
Поэтической, известной школы?
Для поэзии слова и есть
Миг анестезии без укола.

Что без них, едва рожденных жечь
По живому и по вдохновенью,
Без которых никогда бы речь
Не была бы предана забвенью.


* * *

Не лязг замка, а стрелки тихий «тик»,
И следом «так» – и ты внутри объема,
Который, по идее, вроде дома,
При том, что на мгновение возник,
Как в Стикс впадает этой строчкой стих,
Подобно «демо», и нередко – «промо».

И все родные, твой домашний быт,
Включая скарб, фотоальбомы (площе
Воспоминаний нет), жилая площадь,
Где всякий пятый угол не забыт,
Где в стену так по шляпку гвоздь забит,
Чтоб не распался дом – должно быть, проще

В эвакуации, где шансы на возврат,
Их вероятность просто несравнима, –
С тобой все вместе протекает мимо
Мгновения, в котором стар и млад
Одновременно ты, и старший брат
В мир не явившийся, и пилигримы,

Что вереницей из прошедших дней
Уходят за тобой вдоль циферблата
До той поры, откуда нет возврата
И переезд чем дольше, тем верней:
Секунда прожита, и вслед за ней
Грядущее, как свежая заплата.


* * *

Восславим царствие чумы
А.С.П.

Восславим архитекторов колонн,
Геометров сечений золотых,
Из чисел получивших Парфенон,
Как из слогов – александрийский стих;

Бесчисленных гармонии рабов
И воинов порядка, кто сложив
По площадям расставленных богов,
Заставил их смотреть на всех, кто жив;

Картографов, соткавших из границ
Морей и стран цветное полотно,
И небеса, что клинописью птиц
Итоги осенью подводят. Но

Все то, что над, и то, что предстоит
Душе, взлетевшей в хаос пустоты,
Узреть, поднявшись выше пирамид,
Познать, все растеряв свои черты,

Бессчетное, всесильное и вне
Возможных представлений о «прости»,
Оно, всегда с собой наедине,
Не даст со стороны себя постичь.

А значит, остаются чертежи
И планы, как единственный пример
Того, что появившись, может жизнь
Не победить, так обустроить смерть.


* * *

Сегодня вторник, завтра март,
И двое, спящих под часами,
Проснувшись, удивятся сами,
Что все закончилось. Кошмар

Ночной, как липкая смола,
Перетечет легко за полдень –
И чем теперь судьбу заполнить,
Как ни верчением стола.

В чьей памяти (в метель, в грозу
Пространством заполняя око),
Вдруг наше видится далеко:
Соринкою, бревном в глазу.

Кому там помахать рукой –
Не важно, предку ли, потомку –
Нам, унесенным из потока,
Помянутым заупокой.

Еще нет комментариев.

Оставить ответ