KONTAKTE-KOHTAKTbI

Объединение контактов со странами
бывшего Советского Союза .

Избранные письма бывших советских военнопленных в адрес общества «Контакты».

Караваев, Владимир Григорьевич
Беларусь
Минск
Октябрь 2006 г.

Обществу КОНТАКТЫ

Уважаемые руководители общества КОНТАКТЫ!

Ваше письмо от 20-го июня 2006 г. я получил 29 июня.

Искренне благодарю Вас за внимание ко мне и материальную помощь.

Я очень высоко ценю Вашу высоконравственную инициативу, Ваши бескорыстные хлопоты по налаживанию контактов с бывшими советскими военнопленными, перенесшими фашистско-военный плен.

По существу – Вы стремитесь сохранить многовековое взаимовыгодное сотрудничество немецкого и русского государств и народов как и наделжит великим державам.

Может быть, звучит высокопарно, но наши государства и народы должны жить в мире и дружбе и не допустить повторения войны.

Но сперва несколько слов о себе.

Я, Караваев Владимир Григорьевич, родился 15.09.1921 г. в д. Доронино, Углиского района, Ярославской области, русский.

Отец поручик царской армии, участник Октябрьской революции на стороне большевиков, был избран в солдатский коммитет, а затем бы учителем, в 1936 г. умер. Мать – домашняя хозяйка, детей было семеро.

К несчастью отец бы незаконно репрессирован, сослан на поселение на пять лет, там заболел, а потому и рано умер.

Ввиду тяжелого материального положения в 1931-1932 гг., я подрабатывал помощником пасуха. В 1933 г. поехал в Москву к тетке, которая работала дворником, а в 1934 г. знакомые филантропы меня устроили в Московский камерный театр в гримерный цех, где я стал помощником мастера, в 1939г. окончил 7 класс.

Немецкий язык учил в 5-7 классах. Учительница Евгения Ивановна Гек, немка, настолько была красивой и хорошим преподавателем, что все мальчики были в неё влюблены, а на её уроках никто не смел пикнуть. И никто не замечал, что у неё вместо правого предплечья культя. Я и сейчас вижу её стройную и красивую, как она левой рукой очень красиво пишет на доске.

В марте 1941г. призван в РККА, в должности наводчика 112 мм пушки-гаубицы, в звании сержант выехал на фронт 30 июня 1941г. В начале июля наш дивизион разгрузили под г. Оршей. Мы сразу попали в гущу немецких войск, и в условиях неорганизованного отступления, малыми группами мы попали в немецко-фашистский плен под Чаусами Могилевской области, в августе 1941г.

Нас отвезли в лагерь под открытым небом, просто на луг, под Могилёвом. Три дня не давали есть. Я сразу решил бежать, а для этого пошел на отправку куда-то первым же транспортом. Привезли в тюрьму г. Борисова, где также не кормили, спали на мокром асфальте во дворе тюрьмы. И опять с первой же партией я пошел на отправку.

Привезли в Минск и прогнали по всему городу, а затем под Минск, в бывший военный городок около деревни Масюковщина. Этот лагерь назывался тогда „Фронт-Шталаг 352“.

Здесь военнопленные размещались в деревянных бараках, питание состояло из куска хлеба, бывало с опилками, приблизительно 200 гр., и два раза в день по черпаку перловки. К бараку в бочках подносили эту водяную перловку, черпаком была крышка от солдатского котелка, а перловка из бочки переваливалась в ванну, установленную на улице прямо на земле.

Надеясь на побег и возвращение в Красную Армию я постоянно стремился попасть на работу вне лагеря или на работу внутри лагеря, чтобы раздобыть хотя бы кроху питания.

Однажды меня взял немец, и привел в комендатуру лагеря. Дал задание быть истопником, уборщиком. В общем разнорабочим. Поселили в комнатке при комендатуре. В феврале 1942г. немцы перевели меня на такую же работу в сапожные, портняжные мастерские и прачечную для военнопленных. Никаких других работ я не выполнял.

Первый комендант лагеря Остфельд, высокий, подтянутый человек интеллигетного вида, второй – майор Липман, типичный „пивник“, ниже среднего роста, полный с красным лицом. Моим начальником в комендатуре был майор Рупперт из Франкфурта-на-Майне, он мне давал адрес, т.к. многих военнопленных вывозили в Германию, на каторгу. Он говорил мне, что читал „Пучкина“ и Достоевского, а я ему, что я читал Шиллера, Гёте и Гейне. Мастер сапожной мастерской ефрейтор Бремикер, с заячьей губой, тоже не позволял себе что-нибудь зверского, также как и вермайстер, приехавший из Африки, по-видимому, из войск Роммеля. Переводчики в лагере были Хольцман и Миллер.

Все бараки были изолированы друг от друга колючей проволкой, охранники ходили с собаками, а весь лагерь был окружен вышками с пулеметами.

Однако побеги из лагеря всё-таки были, мы об этом узнавали из лагерных приказов, которые оглашались по лагерной радио-сети. Казнены столько, то через повешение, иногда видели трупы военнопленных расстрелянных на проволоке.

Осенью 1941г. я увидел небольшую колонну изможденных престарелых евреев, которые едва передвигались на выход из лагеря. Один из них не мог идти и поэтому отстал. Подошел конвоир, выстрелил ему из пистолета в ухо и оставил труп в кювете. Поскольку мне из окна было видно дорогу, то я видел как вывозили трупы военнопленных. В двуколку, вместо лошади, запрягались военнопленные и везли в этой телеге около пяти трупов в ров за воротами лагеря. Ещё в августе трупы сопровождал немецкий солдат-инвалид, теперь же даже был случай, не умершего вывезли за ворота лагеря и он голый вернулся.

В это же время я попал в один из бараков. В нем не было никакой мебели, на полу лежали полуживые красноармейцы, они не могли встать, а умерших держали рядом, поднимали их руку, чтобы получить еще пайку хлеба. Именно в эти дни ноября, декабря 1941г. мне пришла в голову мысль подсчитать количество двуколок с трупами, вывезенных за день: их оказалось около 20-ти, а это около ста трупов. Думаю, что я ошибаюсь немного, т.к. всего немецко-фашистские захватчики только в этом, 352-ом лагере за три года замучили, убили голодом и холодом 74 тысячи человек, о чём вырублено в граните мемориала концлагеря немецко-фашистских нелюдей №352.

В силу своей молодости и доверчивости я не боялся обращаться к немцам. В октябре 1941г. я попросил одного охранника, чтобы он ночью пропустил меня через колючую проволоку за лагерь. Он обещал, но потом исчез. Это была первая, но неудачная попытка. Я постоянно поддерживал дружеские отношения с теми красноармейцами, которые, как и я ни на минуту не допускал мысли о победе фашистов. Мне в голову не приходила мысль об этом. Наоборот мы жили надеждой: либо побег в партизаны, либо, если доживем, освободит Красная Армия. Мне было нестерпимо стыдно, что на фронте наши погибают, а я как дезертир. Поэтому связавшись и подружившись с красноармейцами, и среди них с Павлом Тимохиным, я надеялся совершить побег, т.к. знал, что он входит в группу, готовившую побег. И он совершился в марте 1942г., но к несчастью мне не удалось к ним присоединиться, из-за лагерного режима. Однако к тому времени у меня были контакты с другой группой побега, работающей в авторемонтных мастерских. Эта группа смогла подготовить две танкетки и угнать их из лагеря весной 1943г. Была у нас через эту группу и связь с партизантами, благодаря которой, выйдя из лагеря вчетвером под охраной одного конвоира в мае 1943г. мы втроем сумели убежать, одного, четвертого убили.

Не все немцы были извергами-фашистами. В октябре 1941г. конвоир по имени Фриц приносил нам кусочки хлеба и говорил :“Если бы Гитлер не напал на вас, то еще, может быть, продержался бы года три. А теперь ему капут“. Другой солдат говорил: „По мне все равно, пусть бы Сталин и Гитлер, сошлись, и кто кого побьет, тот и будет начальник“. Ко мне к комнату дворника подселили незнакомого военнопленного, чтобы вдвоем топить печи. Вдруг он исчез. Я спросил Миллера: куда исчез второй истопник? Он ответил: „Но еврею не можно работать в комендатуре“. Меня окрестили „еврейским командиром“, проверили на обрезание, но не тронули. В декабре 1941г. я заболел : высокая температура, озноб, головные боли. Но меня не выкинули из комнаты, а совершенно незнакомый немец-военный, наверное, ефрейтор, 3 дня приносил какую-то жидкость, давал выпить по полстакана и я поправился.

Осенью же 41г. меня направили помощником кочегара центрального отопления дома в котором жили немцы. Однажды, в окне котельной, которое было на уровне земли, мы увидели котелок на шнурке. Мы моментально опорожнили его, и он уплыл. Как сейчас помню в котелке была тушеная зеленая фасоль в стручках и соусе. И так было несколько раз. А когда было темно, наш инкогнитовый кормилец стучал по трубам отопления, коталок моментально опорожнялся и уплывал наверх.

Ещё был случай. Пытаясь использовать всякую возможность для побега я как-то сумел попасть в грузовую машину с ещё одним грузчиком, для поездки в Минск, на военные склады, где хранились горы керзовых голенищ от советских сапог для ремонта обуви военнопленным. Охранник сидел в кабине, но всё время смотрел на нас, кроме того в Минске было немало немцев на улицах. Поэтому мы не решились прыгать с машины, находясь под прицелом. Когда же мы проезжали по главной улице Минска навстречу двигалась груженая машина. Когда она поравнялась с нашей из неё тоже военнопленные кинули бутылку водки 0,5 минского завода. Как она не разбилась – до сих пор не пойму. Но главное – то в том, что охранник не сдал нас в гестапо. А поскольку это было 7 ноября 1942 г., то 27-ю годовщину Великого Октября в условиях концлагеря, мы встретили с вином.

В партизанских отрядах бригады Щорса я был командиром отделения, взвода и комиссаром отряда. Проводил антигитлеровскую пропаганду, принимал партизанскую присягу, принимал участие в организации приёма в лесу сводки «Совинформбюро» по радио, печатал её на пишущей машинке и распространял среди партизан и населения, участвовал в разгроме полицейского «Душково», гарнизона СС «Тарасово» и в рельсовой войне. Бригада действовала на территории Дзержинского, Минского и заславльского районов Минской области. Здесь же мы встретили и помогали наступающей Красной Армии в июле 1944г.

Я награжден орденом «Отечественной войны» второй степени, медалями «Партизану Великой Отечественной войны 1941 – 1945 гг.», «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941 – 1945 гг.», а так же юбилейными медалями и медалью «Ветеран труда».

В августе 1944 г. Белорусским штабом партизанского движения я был направлен на работу по восстановлению г. Минска. Здесь я встретил знакомую мне по партизанскому отряду девушку, на которой женился. Детей у нас не было. Сейчас помогают племянники.

Вместе с направлением на работу в Минск, я получил в штабе зарплату за службу в Красной Армии и в партизанском отряде и за время пребывания в плену – 13 тысяч рублей. А также личный подарок от У.Черчилля – костюм, а от Ф.Рузвельта отрез на костюм.

Совмещая работу с учебой в 1948 г. окончил 10 классов вечерней школы рабочей молодежи, поступил в Минский медицинский институт, окончил его в 1954 г. Стал врачом-рентгенологом и проработал в рентгенкабинете 49 лет, преподавал рентгенологию в мединституте 32 года, кандидат медицинских наук.

Выражаю ещё раз свою огромную благодарность руководству и всем членам общества «Контакты» за внимание и материальную помощь.

Прошу великодушно простить меня за поздний ответ вследствии того, что я долго находился в больнице по поводу тяжелого заболевания.

Привет и наилучшие пожелания всем членам общества «Контакты».

Всё это я написал по памяти. Если Вас заинтересует источники конкретных данных, то кое-что я могу прислать.

(Караваев В.Г.)

***

Письма приведены в оригинале, с незначительными изменениями в орфографии и пунктуации.

Христинченко (Егорова), Вера Корниловна,
Россия, Кемерово
Март 2006 г.

Добрый день, мои дорогие и любимые дети: сыновья, внуки, дочери и правнуки Это пишет вам бабушка Христинченко (Егорова), Вера Корниловна. Письмо от Вас получила, очень рада, что написали ответ. Я сама не русская, я украинка. В г. Киеве у меня осталисьодин брат с женой, сноха и внучка. Внучка часто ездит в Америку, Австралию и т.п. Она переводчица, посещала в Америке Белый дом. Я живу в Новокузнецке с 1948 года. Муж был танкист, капитан, 17 лет, как умер. Я медработник, фельдшер, старший лейтенант мед. службы. Была на самой линии фронта, забирала раненых из поля боя. Была контужена. Армия в нас была 2-я Ударная, которая шла на прорыв блокады Ленинграда. Генерал Власов придал её Гитлеру и наша армия 2я ударная попала в окружение под г. Любань. Нас захватили поутру, с собаками.

А потом пошли лагеря…Где я заболела сыпным тифом.

По ночам чистили наружные туалеты, ночью водили в баню, кормили очень плохо.

Давали хлеб с опилками и котелок костной баланды. Выжили. И один охранник в г. Рига по секрету сказал, что нас повезут в Майданек, в Полшу, будут сжигать в печке. Мы решили бежать: я, одна связистка Таня Бурдова и связистка и партизанка Валя Иванова.

Дождались темноты. Решили спустится по канату со второго этажа пивоваренного завода и уйти в лес. Шли мы до хутора целых 5 дней, ночевали в кустарниках у шоссе Рига-Псков, обморозили ноги. Женщина русская в хуторе недалеко от Пскова приняла, подкормила, дала отдохнуть… Тут немцы уже начали отступать. Партизанка Валя Иванова довела до деревни Погорелово, где был партизан. Отряд. Это уже было в марте. Тут мы добрались до Ленинграда, где нас накормили и одели. Посылали нас на завод, мы отказались. Решили сделать нам госпроверку СМЕРШа.

Прошли госпроверку и оставили работать медсестрами МВД. Откуда ушла на пенсию.

А сейчас болею, много трачу денег на лекарство.

Пригласила б Вас в гости, но у меня маленькое жилье, 31кв.м, для шести человек маловато. Правнучка хорошая девочка учится. Она в девятом классе, хочет быть актрисой, она одаренная.

Катя тоже одаренная, рисует хорошо. Вот как расширят нам жилье, приглашаю в гости.

С ув.

Вера Хар.

Жду ответа.

Извините я не русская, много в меня украинского.

***

Абрамович, Михаил Борисович
Беларусь, Минская область
январь 2008 г.

Уважаемые друзья!

Благодарен всему коллективу Контактов за поздравление меня с днем рождения. Мне в сентябре исполнилось 86 лет, из них почти четыре года я провел в Германии в плену. В конце войны со своим другом попытались бежать из плена. Нас поймали и посадили в тюрьму в Гамбурге. В первых числах мая 1945 года меня освободили из тюрьмы английские войска. Вынесли на носилках, идти самому не было сил. Англичане оказали необходимую медицинскую помощь, откормили и в июле 1945 года передали Красной армии. С июля 1945 года по декабрь 1946 года я служил в армии на территории Германии. После службы вернулся домой. Деревня Селиба Могилевской области, в которой до войны жила моя семья, была сожжена. Такая же участь постигла и соседние деревни. Жителей деревень, попавших в облаву, согнали в сарай в д. Городец и сожгли живыми. Среди них была моя мама, бабушка, маленькая племянница. На войне погиб старший брат Иван. Младший Владимир (1927 года рождения) был угнан в Германию, где работал на одном из заводов. Выжил, вернулся домой. Две старшие сестры остались вдовами, мужья погибли. Из-за тяжелых условий жизни и болезней умерли племянницы в возрасте 1 и 4 года.

Вот так война прошлась по нашей семье, а в нашей стране таких семей много. Нужно было начинать новую мирную жизнь. До войны я успел окончить среднюю школу и в сентябре 1947 года поступил в Могилевский педагогический институт на географический факультет. Окончил институт в 1952 году, женился на выпускнице филологического факультета Чичкиной Людмиле Михайловне. Получили направление на работу в Полочанскую школу. Проработали в школе до ухода на пенсию. Работал учителем, зам. Директора по учебной работе. За работу получил звание „Отличник народного образования“. Вырастили с женой двух дочерей. Жена умерла в 2000 году. Я живу в д. Полочаны один. Дом наш 4-х квартирный, бывшая школа, переоборудована под жилье, без удобств.

Старшая дочка Светлана работает в г. Молодечно, по субботам приезжает ко мне, привозит все необходимое, убирает, стирает. Не оставляют своим вниманием соседи.

Младшая дочка Татьяна живет в России в Мурманской области. Ежегодно приезжает домой во время отпуска.

Я благодарен, что в Германии есть люди, которым не безразлична судьба бывших военнопленных. Огорчает то, что из трагедии, пережитой нашими народами, не сделаны должные выводы. Желаю Вам успехов в вашей работе. Чем больше будет людей небезразличных к прошедшим событиям, тем с большим оптимизмом мы будем смотреть в будущее. Высылаю фотографию моей семьи. На ней запечатлены мои дочери, внучка и я.

С уважением

Абрамович, Михаил Борисович

***

Филимонов, Николай Пименович,
Россия, Московская область
апрель 2008 г.

Руководителю общества „Контакте-Контакты“

Уважаемые немецкие комрады-друзья, Гид Могген!

Получил Ваше письмо, а также деньги 300 евро. Сердечно выражаю Вам спасибо, огромную благодарность, за Ваше внимание и доброту. Я весьма был удивлен и рад Вашей помощи мне, как бывшему узнику в плену Германии.

А теперь опишу кратко об истории войны и плена. Я, командир пулеметного взвода 124 стрелковой дивизии, встретил войну 22ого июня 1941 г. по боевой тревоге в четыре часа утра на границе западной реки Буг г. Соколь Западная Украина. В первом сражении (штыковой бой) с превосходящими силами Гитлера 24.06.41г. наша дивизия оказалась в окружении, после взятия г. Горохов войсками противника. 29.06.41г. после тяжелых непрерывных, героических сражений, дивизия начала выход из окружения по занятой территории противником.

За 32 дня выхода из окружения, мы прошли 650 км с боями без снабжения продовольствия и боеприпасов, питались кониной, съели 120 лошадей. Я имел открытую рану ноги, контузию слуха и последний бой с. Люторка получил в рукопашной схватке тяжелую рану. Оказался в плену, в конце июля 1941 года. После пленения сделал первый побег, а в августе попал обратно в лагерь с. Антонины на Украине. Из этого лагеря 15 октября совершил второй побег. Двигаясь на восток 3го декабря 1941 года задержали нас немецкие патрули в г. Узит и направили в лагерь г. Белая Церковь под Киевом. В конце декабря 41г. нас команду 150 человек, отправили в лагерь с. Ракитное, где находились в бывшем свинарнике, работали, готовили камень для дороги. Зимой 1941-42г.г. работая на тяжелых работах, в летней форме при морозе 35°, замерзая так, как солдаты вермахта под Москвой, простудился! Заболел, фурункулом и чесоткой, стал доходягой, направили в санлазарет, больница г. Белая церковь.

В мае 1942г. обратно направили в лагерь Б.Церковь. В начале июня 42 г. находясь в пути, двигаясь в лагерь г. Дрогобыч (Молдавия), наша группа, восемь человек, подрезали решетку окна вагона, думали бежать в окно из вагона на ходу поезда. Постигла нас неудача, обнаружили подрез решетки и каждого десятого из 60 человек расстреляли – приказ начальника поезда. Мне повезло, я был 29-ым по счету в колоне.

Из лагеря г. Дрогобыч 2 июля 1942г. поездом привезли в шталаг 326 в Западную Германию, это недалеко от г. Дортмунда. В шталаге 326 получил лагерный номер 28300 и нас команду 400 человек направили в шахту города Оберхаузен. Работая в забое на глубине 950 метров, выполняя адский труд, норма 9,5 тонн угля, 50% команды вышло из строя, как доходяги. Однажды, в понедельник, конец июля 1942 года, делаю рискованный третий побег, шанс 1% из 100, утром, двигаясь в колонне к подъемной клетке по коридору, с другом, броском из колонны в дверь помещения, ушли, не заметила охрана, тоже повезло нам.

Восемь дней пытались выйти из города Оберхаузен, не смогли, это долгая история, но мой друг оторвался, попал в руки, а я двое суток катался в будке проводника на почтовом поезде от Дортмунда до г. Аахена, проехал всю западную часть Германии.

Однажды, рано утром, решил пересадку в товарный поезд, который стоял рядом со скотом (коровы) и меня заметил один проводник, направили к начальнику станции (офицеру). Офицер был добрым, скажу честно, допрос был без ударов бокса, он по шахтерской форме, нашел шахту и вызвал охрану, двоих солдат.

Я был поражен, когда увидел двоих солдат, которые меня привезли обратно в лагерь, откуда мы сбежали.

В этом лагере три солдата сделали мне очень тяжелый допрос, в бомбоубежище, раздели, избили меня, я потерял речь, сил не было, и закрыли в камеру. Вечером хозяин шахты, построили всю команду лагеря и меня поставили перед строем.

Хозяин кричал, обзывал меня бандитом Сталина, приказал – рано утром меня расстрелять.

Рано утром солдат открыл камеру, вывел меня на поверхность, выдали 100гр. хлеба, кусочек ливерной колбасы и меня привезли в г. Бохольтд, лагерь 4-ф, от Голландии 3км – это было 6го августа 1942 года. В общем лагере я находился три. На четвертый вызвали на допрос, не били, но привязали наручники и я на них висел, пока сил хватило, так приказал капитан (вахтман). И посадили меня в штрафной барак „SK“. Штрафная команда, где сидели 4 человека – штрафники за побег. Барак-изолятор опутан кругом под колючей проволокой, изолирован от общего состава лагеря. В этом изоляторе я просидел до 3 февраля 1943 года, а потом нас 3х штрафников отправили в песочный карьер севернее города Хальтера на тяжелую работу, где была норма насыпать песок 18 вагонов – 18 тонн песка твердого грунта. Я был слабый, после Бохольта, и мастер меня торопил – пистолетом в бок, почему у меня вагон Никс фолен (не полный).

Агитация за побег. Нашелся предатель в команде, доложил коменданту, он был напуган этой информацией и утром отстранил меня от работы, заявил: № 28300 никс арбайтен.

И меня отправили в другой песочный карьер 7 км от Хальтерна на Дортмундском канале. Команда 148 человек. В этом карьере работа была еще тяжелее, каждый день, кроме воскресенья, нужно насыпать баржу 500 тонн, не уходя с работы. Пока не будет полна баржа, такой приказ шефа Вили. Работали три, иногда и четыре забоя. Вагонетка с песком. Катишь к барже под уклон, обратно ее пустую катишь в ручную – один, причем суставы колен нарушались от большого напряжения. На этой каторге я выдержал с мая по октябрь 1943 г., а 15.10.43г. организовал побег и мы 4 человека ушли.

Это был четвертый побег (второй в Германии). Это тоже история… В побеге были один месяц, в экстремальных условиях, между небом и землей, два раза на краю смерти. Первый раз отравились химической солью, ели вместо соли обычной. Второй - отравились грязной водой из дорожной колеи.

Из четырех человек, двое отбились, и мы двое прошли более 400 км. Форсировали большую реку Везер при помощи пассажирского поезда под звуки колес. Охрана ночью на противоположном берегу нас не заметила. 15.11.19 43г., проходя поселок, нас настигла полиция, задержала и передала в лагерь. Рабочая команда. Комендант, ночью делал допрос. Нас избили, раздели как в бане, посадили по разным комнатам в деревянном бараке. Мы, голые, замерзали при температуре 3°. А днем, в нижнем белье (грязном) весь день чистили туалет, удобряя участок коменданта лагеря. За весь день он дал нам по стакану воды и по 50 гр. хлеба. На следующий день нас отправили в концлагерь Фалинбостель, это где-то по Ганновером, где находилось 100 тыс. пленных, так говорили нам. После допроса сидели мы в одиночных камерах.

В начале декабря 1943г. нас отправили обратно в лагерь Бохольдт. После допроса (слава Богу, избиений) меня снова посадили в штрафной изолятор. В апреле 1944 г. меня отправили обратно на песочный карьер номер 1482. Оттуда снова попытались бежать. После этого шеф Вилли каждый день не давал мне покоя за мой побег. Я работал под усиленным контролем мастера и охраны.

В конце марта 1945г. был налет авиации США на наш лагерь. Упала одна бомба, но попала в канал. После чего нашу команду эвакуировали, и мы, пять человек, ночью сбежали. 31 марта, утром, вышли из леса на и в г. Олде встретили войска США. Там и закончился наш плен. Союзники относились к нам очень хорошо. Я попал на сборный пункт г. Падерборн. 01.08.1945 г. американцы погрузили нас на машины. Мы переехали р. Эльбу, и нас передали в советскую зону. Там уже был сборный пункт. Затем в г. Гольдберг прошел первую госпроверку. Отобрали группу, 800 чел. командного состава. Нас отправили эшелоном до ст. Алкино ЮУВО. 28.09.1945г. „Смерш отправил меня в запас в звании младшего лейтенанта. Я поехал домой по месту жительства в Рязанскую область.

И так благодаря Господу Богу, моему крепкому организму, я прошел все испытания, пережил и выжил, дожил, и вернулся в свой родной дом, к родной матери, которая просила Бога, не видя меня восемь лет, 1938 г. до 9 декабря 1945г.

Так началась моя мирная жизнь, начиная с 1946г. 12 апреля я приступил к работе, принял бухгалтерию в колхозе, проработал до мая 1947 года. В это время женился, а потом уехал в Москву. Окончил курсы мастеров по производству минеральной ваты по американской технологии, затем стал старшим мастер, потом начальником цеха.

7 апреля 1948 г. ушла из жизни первая супруга.

В 1951 году уволился с этого производства, оформился на другой завод на должность контрольного мастера в службу ОТК, где пришлось отработать 32 года на разных должностях, в том числе начальником ОТК завода.

В 1950 году вступил в повторный брак, переехал в Московскую область, где и проживаю по настоящее время с дочерью Раисой от второго брака.

Вот так, незаметно, и уходит наша прекрасная жизнь земная, в повседневной мирской суете.

9го декабря 2007 года исполнилось мне 90 лет, я благодарен судьбе и Господу Богу, что несмотря на все трудности, которые пришлось пережить в суровые годы войны, остаться в живых и продолжат мирное движение.

Конечно, касаясь нашего бесценного здоровья, я должен сказать: приходиться бороться с моими болезнями, которые возникли в годы войны. Вот почему и пришлось оформлять инвалидность и по общему заболеванию и по военным травмам.

Заканчиваю это письмо, я прошу Вас: не судите строго, возраст и состояние здоровье, как мог, так и написал. Главное, я писал с большим чувством уважения к Вам за Ваше доброе отношение к бывшим узникам и лично ко мне в оказании гуманитарной помощи.

Я желаю Вашему обществу „Контакте-Контакты“ дальнейших успехов в Вашем благородном труде. Еще раз выражаю Вам мою сердечную благодарность за Ваш добрый, искренний поступок.

Желаю Вам доброго здоровья и благополучия на долгие годы Вашей жизни.

С сердечным Уважением

Николай Пименович и дочь Рая.

Mit unsere Got.

***

Платонов, Евгений Михайлович
Россия
Владимирская область
Июнь-август 2010 г.

Здравствуйте, дорогие друзья!

Не перестаю удивляться, как Вы меня нашли? Кроме лагерного номера я был везде известен как Евгений Авдеенко, студент автомобильного факультета Горьковского политехнического института. Других сведений я никогда никому не сообщал.

Заранее прошу Вас извинить меня за некоторую непоследовательность изложения.

К зиме 1941 г. фашистское руководство Германии сочло войну выигранной, а советские военнопленные – обуза, подлежащая уничтожению: на территории СССР лагеря военнопленных превратились в лагеря уничтожения, лагеря смерти.

В лагере Кривого Рога (Украина), где я оказался в ноябре 1941 года, было около 12 тыс. пленных и гражданских лиц.

Рацион был рассчитан так, чтобы самый сильный человек умер в течение 1-1,5 месяца. За сутки умирали по 120-150 человек.

Из каменного сарая без окон и дверей, пол которого был залит замершими испражнениями, мертвецов выносили так называемые лагерные санитары (как теперь говорят у нас, лица кавказской национальности) и грузили на телегу в ящик (без дна и крыши). Чтобы мертвецов уложить поплотнее, один из санитаров забирался на телегу и ломом перебивал мертвецам руки и ноги. Мертвецов сваливали в противотанковый ров голыми. „Хлопцы, куды вы мэнэ вэзэтэ“ - раздался с телеги слабый голос. У „хлопцев“ под шапкой волосы встали дыбом. И было от чего. На телеге, на мертвецах, сидел голый, на морозе оживший мертвец. Я спросил санитара: „И куда Вы его дели?“ „Куда, куда... - ответил тот, - свалили в ров вместе с другими мертвецами“.

Вот это страшно, господа.

Страшнее собственной смерти.

В марте-апреле 1942 года Криворожский лагерь военнопленных ликвидировался. Из тысяч – в живых, ходячих и ползающих, осталось две-три сотни.

Перед расформированием был проведен „медосмотр“. Дядя в офицерской форме с накинутым на плечи белым халатом сидел у окна в длинной узкой комнате, похожей на мышеловку. „Осматриваемый“, обнаженный по пояс, входил в эту комнату и останавливался у порога в центре круга, начерченного мелом. До врача было метра 3-4. Он задал мне один единственный вопрос: „Балной?“ Признать себя больным означало подписать собственноручно смертный приговор. Поэтому я поспешно сказал: „Nein, nein! Ich bin gesund, ganz gesund!“ Хотя на здорового человека был похож крайне мало. Я представлял собой скелет, обтянутый иссиня-желтой кожей, изъеденной вшами.

В Германии

Через какое-то время нас, „здоровых людей“, в телячьих вагонах повезли в Германию. Ехали мы долго. Стояли в тупиках. Мимо нас катили какие-то бочки, на огромной скорости проносились составы, на платформах которых под брезентом стояли танки, пушки, самоходки.

Наконец, на какой-то станции открылись двери вагонов, и я услышал команду: „Rus, raus!“ Ну, значит, приехали.

До лагеря шли пешком. Видя, что мы разучились ходить, конвоиры делали частые привалы.

В лагере мы смыли остатки криворожской грязи. Нас одели в латанное-перелатанное нижнее и верхнее белье, но чистое, пахнущее свежестью. На ужин дали по куску черного хлеба, сдобренного древесными опилками. Больше нигде и никогда я не ел такого вкусного хлеба.

В лагере приезжали „покупатели“. Один оказался оптовым. Сразу взял 200 человек. Ему были нужны термисты, токари, слесари, сверловщики, фрезеровщики, шлифовальщики и т.д. для работы на заводе „Süd-Deutsche Bremsen“ (г. Мюнхен).

Цех, в котором я работал, обнаглевшие американцы во время очередного налета, сожгли и разрушили его.

Меня перевели в небольшую мастерскую (на том же заводе) по установке на старые автомашины современных (по тем временам) гидропневматических тормозных систем.

Моим непосредственным начальником оказался рабочий паренек Anton Schnell. Он был одноруким, так что мои две были для него как нельзя кстати. До потери руки он играл на барабанах в любительском танцевальном джаз-оркестре. „В симфоническом оркестре барабанщик – это мусор, -говорил он, - а в джазе – король!“

Когда я уставал, то просил: „Тони, Германия – музыкальная страна. У вас много композиторов, знаменитых музыкантов. Расскажи, кто такой Лео Блех?“

Взмахнув единственной рукой, он читал мне лекцию. Я отдыхал.

Услышав шорох или чьи-то шаги, он вскрикивал: „Eugen, brauchts arbeiten, arbeiten!“ Я брал в руки инструмент и принимался за работу.

В 1944 году к нам в лагерь заходили „покупатели“ совсем иного рода. Они говорили: „Советская власть и Сталин – это плохо. Есть возможность бороться с ними. Для этого надо вступить в РОА генерала Власова“.

Я ненавидел тоталитарный режим рябого грузина, но перспектива воевать против своих меня не прельщала.

В армию Власова шли люди 3-х категорий: 1. Истинные враги, обиженные советской властью; 2. Люди, живущие по принципу: хоть день, но мой. Как-никак, 3 сигареты в день, баланда погуще... 3. Глупые патриоты – привезенные на фронт, они надеялись перебежать к своим и там объяснить, что они – не верблюды.

****

Здравствуйте, дорогие немецкие друзья!

Продолжаю повествование.

В лагерях Германии я с апреля 1942 г. по май 1945 г. На заводе Süd-Deutsche Bremsen более 2-х лет. Хорошо освоился. Мне дали 10 марок (алюминиевых дисков на колечке) с моим рабочим номером. По ним я мог получить любой инструмент, необходимый для работы.

Девочка, выдававшая особо ценный инструмент, говорила: „Eugen, verliere nix!“ (Баварцы вместо nicht говорили nix).Я старался как можно быстрее выполнить работу и вернуть инструмент в инструменталку. Мало ли что! Увидев меня, девочка улыбалась. Милая немочка!

Иногда Антон в начале рабочего дня давал мне задание, объяснял что и как делать, а сам садился изобретать приспособление, с помощью которого одной рукой и протезом можно было бы водить автомашину любой марки. В последнее время нам платили ежемесячно „жалование“. На мой взгляд – это был отличный пропагандистский трюк. Смотрите русские солдаты: „В плену дают работу, кормят и даже платят деньги“. Но было уже поздно, слишком поздно.

Помню беленькие бумажки достоинством 0,5, 1 и 2 марки, но купить на них было негде и нечего. Немцы сами испытывали большие трудности. Карточная система, посылок из России больше нет; солдаты бегут „nach Hause“ неся победу в кармане (так шутили немцы, с которыми я работал).

Нас не били. Я получил только однажды удар прикладом в спину.

Представьте: дневной налет американской авиации на Мюнхен. Душераздирающе завыли сирены. Все бегут, втянув голову в плечи, прятаться. В небе высоко, высоко кружат бомбардировщики. По ним лупят немецкие зенитки, но снаряды самолетов не достают. Интересно! Я зазевался, а конвоиру самому страшно. Он что-то лепечет, показывая рукой в небо.

Перед приходом американцев к нашей казарме подошел взвод войск 44 и потребовал выдать им нас. Комендант сказал: „Будь что будет. Охрана на месте“. Никого никому он выдавать не будет (хотя охрана уже давно разбежалась).

Поступок коменданта, спасший жизни военнопленных, достоин преклонения перед ним.

Я благодарю всех немцев, с которыми встречался там, В Германии.

2-го мая 1945 года в Мюнхен вошли (точнее: въехали) американцы. Сначала пили, как союзники, ром, а потом дрались. Паршивый народ! Разумеется, преимущество было на их стороне: у них – оружие, у нас – голые, пустые кулаки. Союзники мне тоже!

Они нам говорили: „В России всех вас посадят в большой, большой дом под названием „Сибирь“. (В какой-то мере они были правы).

Черный крючконосый мужик агитировал нас ехать в Бразилию на кофейные плантации. „Райская жизнь“ - говорил он на ломаном русском языке.

Наконец, американцы нас перевезли в Советскую зону оккупации в очередной лагерь.

Однажды в лагерь приехал майор Красной армии. Перед строем сказал: „Автомеханики, шоферы, автослесари – три шага вперед!“ Подойдя ко мне, спросил, какие машины я ремонтировал. Я перечислил марки немецких автомашин, с которыми имел дело.

Так я оказался снова солдатом Красной армии по специальности: автослесарь ремонтного взвода 61-го отдельного автополка.

Как-то вызвал меня начальнику штаба и спрашивает: „Ты английский знаешь?“ Говорю: „Нет. Война помешала“.

- Ну ладно, поехали.

- Куда и зачем?

- К американцам. Мотор для виллиса покупать.

Купили мотор за „жидкую валюту“ - 2 канистры спирта.

В декабре 1945 г. Верховный Совет СССР принял Указ о досрочной демобилизации специалистов: врачей, агрономов, зоотехников, учителей... До войны „без году неделю“ работал учителем начальной школы. Этим и воспользовался.

Вернулся домой зимой, в январе 1946 г. Кроме матери, никто меня не ждал.

Райотдел КГБ был уже оповещен о моем прибытии. Арестовывать демобилизованного солдата не было основания, но допросить, на всякий случай, все-таки надо.

Вопросы допроса:

Попав в безвыходную ситуацию, почему не застрелился?

Говоришь, много людей умерло в лагере, почему ты не сдох?

Почему не бежал?

Почему согласился работать?

... И все в таком духе. Зачем и почему?

Как-то надо было жить, где-то работать. Ни на один завод на работу меня не брали.

Голодная, нищая, разоренная страна готовилась к 3-ей мировой войне. На всех заводах были секретные цеха. Даже паршивая швейная мастерская шила сумки для противогазов и рукавицы для солдат.

Работал учителем начальных классов.

В холодной комнате, при свете керосиновой лампы, поев хлебца и попив водички (карточная система!) я готовился к занятиям на следующий день и учился, учился... Сначала окончил Муромский учительский, а затем физмат педагогического института в г. Иваново. Таким образом, я стал полноправным учителем математики и физики средней школы. Работал зам. директора по производственному обучению, а затем несколько лет – завучем. Вел физику в 9-х и 10-х классах. На выпускных экзаменах был экзаменующим учителем по физике, а по математике, химии и немецкому языку – ассистентом.

Расскажу анекдотичный случай с выпускного экзамена по немецкому языку.

В 50-х годах высшим партийным руководством был издан секретный приказ о том, что все партийные, советские и работники правоохранительных органов должны иметь, как минимум, среднее образование. Учиться они не привыкли. Это долго и трудно. Сам хозяин страны – недоучившийся поп. Министр иностранных дел – Молотов – не знал ни одного иностранного языка. Об остальных и говорить не приходиться. Сам батюшка Ленин сдавал экзамены экстерном. А им, идущим по ленинским стопам, почему нельзя? И все эти перечисленные чиновники сдавали экзамены за среднюю школу экстерном.

На экзамене по немецкому языку среди учащихся-дневников я увидел „моего“ лейтенанта госбезопасности.

Взяв билет, он сел за заднюю парту. Подзывает меня рукой: „Переведи!“ Я перевел. Он записал. Снова подзывает: „Я ведь читать-то не умею. Как быть?“ Я читал текст, а он немецкие слова писал русскими буквами. После его ответа кто-то из членов комиссии раскрыл было рот. Видимо, что-то хотел спросить. Я сказал: „Не надо! Он прочитал, перевел. Чего вам еще больше? На „3“ вполне достаточно“.

Не чудо ли? Сдать экзамен по языку, не имея о нем ни малейшего представления?! Анекдот в тему

К студентам приходит декан факультета иностранных языков. Говорит: „Господа студенты! Факультативно надо выучить китайский язык.“

Студент: „А когда сдавать? Завтра?“

Наконец-то „вождь мирового пролетариата, отец всех времен и народов“, рябой грузин „сыграл в ящик“. Кончилась кровавая эпоха. К власти пришел Н. Хрущев. Он открыл Ворота Гулага, разогнал спецорганы.

Последние 6 лет я работал инспектором по производственному обучению, воспитанию и профориентации в районе (г. Меленка). Контролировал преподавание труда, тракторного дела, сельхозмашин и агротехники. Кроме того, за мной был закреплен контроль за качеством преподавания физики, черчения и изобразительного искусства. Контролировал также профориентационную работу в школах.

Сейчас я пенсионер. Инвалид II-ой группы.

Здравствуйте!

Рад нашей встрече хотя бы на бумаге.

Теперь о численности солдат РОА. Нашим правителям было стыдно признать, что, по их словам, в самой передовой стране мира существовало несколько десятков тысяч человек, недовольных порядками, режимом, властью и готовых их свергнуть. Поэтому о РОА они молчали.

Об этой армии знаю из рассказа моряка-дальневосточника, прибывшего в наши края в отпуск. Он сказал мне, что после окончания войны на Дальний Восток привезли несколько десятков тысяч бывших солдат РОА (сколько точно – он не знает).

В порту Владивостока они занимались погрузочно-разгрузочными работами. (Конечно, не все).

Большой штат следователей пытался отделить идейных врагов советской власти от людей, случайно попавших в это „болото“.

В день казни Власова, Трухина и др. идейные решили устроить „поминки“ по своему „отцу“ и командиру. Они одно судно взорвали, а другое подожгли.

На палубе подлодки, находившейся в надводном состоянии, команда делила сахар и табак.

Взрыв был такой силы, что несколько моряков оказались за бортом.

Женщина-капитан свой горящий транспорт „Орел“ вывела в открытый океан. Если взорваться, то взорваться там, в океане. Одновременно команда тушила огонь на корабле. По словам моряка второго взрыва не последовала, „Орел“ вернулся в порт.

После этого инцидента всех „власовцев“, правых и виноватых, грузили на баржи и увозили куда-то на север в лагерь уничтожения. Так бесславно закончилась эпопея Русской Освободительной Армии (РОА).

О жизни современной Германии не знаю ничего. Слышал только, что побежденные живут много лучше победителей.

****

Кузнецов Юрий Дмитриевич
Россия
Москва
Июль 2010 года

Уважаемые руководители общества!

Разрешите с удовольствием отметить сам факт создания Вашей организации в современной Германии. Я рассматриваю это как акт покаяния и извинения за физическое уничтожение и чудовищные страдания, которые фашистский режим осуществлял по отношению к советским военнопленным в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов.

Меня радует то обстоятельство, что в современной Германии имеются добрые и отзывчивые люди, в том числе и бывшие немецкие солдаты, объективно и справедливо оценивающие факты зверского отношения нацистов к советским военнопленным.

Я воспитан в духе интернационализма и дружбы между народами. Поэтому ни во время войны, ни после нее я никогда не отождествлял фашистов с немецким народом. Даже в условиях плена я помню много случаев, особенно в побегах, когда я ощущал сочувствие и даже помощь простых немцев.

Денежные средства в размере 300 евро, присланные мне, я рассматриваю как форму проявления акта нравственности и доброй воли – пожертвования по зову сердца простых жителей современной Германии. Спасибо им за эти чувства! Как Вы пишете: „это знак стыда за причиненную несправедливость и знак уважения и сопереживания“.

Посылаю Вам свою книгу „Без вести пропавший“, изданную в 2005 году, в которой записано мое участие в войне, включая и пребывание в плену, четыре побега, наказания за три из них, в том числе и два приговора к расстрелу, продолжение службы в Советской Армии, возвращение домой в Москву, учебу в ВУЗе, работу на гражданке, а сейчас – в ветеранских организациях.

С целью разоблачения и осуждения фашизма я готов ответить на любые Ваши вопросы. Все те люди, которые волею военной судьбы имели несчастье оказаться в фашистском рабстве, несут в себе правдивую информацию о звериной сущности фашизма и в связи с этим являются самыми убежденными его противниками.

Идеология фашизма была и остается до настоящего времени весьма опасным явлением для народов мира. От фашизма пострадали не только Советский Союз и страны Европы, но и сама Германия. Для разоблачения идеологии фашизма требуются активные совместные усилия прогрессивных слоев населения наших стран, что позволит создать надежные условия для установления прочного Мирного будущего.

С наилучшими пожеланиями

Кузнецов Юрий Дмитриевич

****

Вилков Василий Николаевич
Россия
Пензенская обл.
Апрель 2010 года

Уважаемые господа из общества „Kontakte-контакты“!

Вам пишет бывший советский военнопленный.

Я очень благодарен вашему обществу за работу, которую Вы ведете во имя общего мирного будущего. Спасибо за добрые пожелания в мой адрес. Признателен простым жителям Вашей страны и бывшим немецким солдатам, передавшим свои пожертвования.

Приношу свои извинения за то, что я не сразу написал ответ: очень тяжело даются воспоминания.

Я очень взволнован: впервые за всю мою жизнь Вы проявили интерес к моим переживаниям. Я очень рад общению с Вами. Если бы я мог написать книгу о моей жизни, я бы назвал ее „Жизнь в аду“.

Одна из страниц этой книги – рассказ о войне. Война и теперь живет во мне незаживающими ранами, ежедневными перевязками, болями, которые не дают спать, кошмарными сновидениями.

До сих пор не верю, что выжил. Призвали меня в армию 25.04.41 г. В плен попал в сентябре 41 г. под Черниговом после ранения. Товарищи тащили меня, чтобы не пристрелили. Погрузили нас на поезд и увезли в г. Герлиц. Потом перенаправили в лагерь военнопленных г. Ламсдорфа, где я находился с октября 41 г. по февраль 45 г. С февраля по апрель 45 г. лечился в инвалидном лагере г. Нюрнберга, блок „Ц“.

Теперь о „жизни“ в плену. В Герлице нас содержали под открытым небом за колючей проволокой. Копали сами себе ямы и „жили“ в них. Мои два товарища ежедневно таскали меня к воротам, где раз в сутки выдавали паек: баланду из воды и маленьких кусочков брюквы и „хлеба“.

У меня началась гангрена и я был отправлен в лазарет. Мне ампутировали пальцы ног без анестезии на живую. Это была не операция, а пытка. Санитары, врачи – тоже военнопленные. При лечении без лекарств, ухода, питания выздоравливал долго.

Потом меня выписали в общий лагерь №318. Мой лагерный номер 16333. Из лагеря военнопленных рассылали на работу туда, где требовалась рабочая сила: на каменный карьер, на железную дорогу, к хозяевам-землевладельцам. Работа была очень тяжелая, а для обессиленных голодных людей – тем более. Кормили раз в сутки. На помойку, куда выбрасывались очистки от брюквы, не разрешалось подходить. За нарушение – расстрел. Если кто-то не мог подняться на работу, его избивали: проверяли, не симулирует ли.

Каждый день люди умирали десятками. Была у нас „капут-команда“ из военнопленных. Они собирали мертвецов и грузили на повозки, а потом отвозили их в заранее вырытые пленными рвы. По мере заполнения ров засыпали.

Были и „развлечения“ у охранников лагеря. Ставили пленных к стенке и стреляли поверх голов. Заставляли таскать на голове ящик с песком, утыканный гвоздями.

Освободили нас американские войска. В Нюрнберге, в инвалидном лагере, я переболел тифом. Сколько дней был без сознания – не помню. Вылечили американские врачи.

После освобождения нас передали советским войскам. „Пропустили“ нас через КГБ (Комитет госбезопасности) и отправили домой.

На всю жизнь я остался инвалидом. На родине смотрели на меня как на предателя при Сталине. Пережитые унижения дома – уже другая страница моей жизни.

Сейчас мне больно от того, что история мало чему учит. Опять идут войны, опять кровь, страдания, смерть. Не понимаю, для чего?

С наилучшими пожеланиями и искренней благодарностью

Вилков Василий Николаевич

****

Глова, Алексей Яковлевич (Россия, Краснодар)
Апрель 2010 года

Уважаемыt добрые люди – сотрудники „Контактов“.

Большое спасибо за письмо, которое получил от Вас, такое деликатное, яркое, умное, написанное от души. Напишу Вам свое мнение на интересующие Вас вопросы.

Участник самых трудных и страшных боев Сталинградского фронта – за Сталинград.8 августа 1942 года втяжкой обстановке был пленен немецкой стороной. Затем ла геря для военнопленных. Постараюсь вспомнить и назвать их. На территории СССР: г. Суровикино (прифронтовой), г. Новошахтинск, г. Ростов, г. Цимлянск. Территория Польши: г. Дрогобыч, г. Катовицы, г. Перемышль. Германия – конц. Лаг. „Бухенвальд“. Из „Бухенвальда“ никто не возвращался (живым). Меня спас Бог – неведомой для меня силой. И по сей день я этого не понимаю, что произошло. Кто-то отобрал из общей массы 25-30 человек, посадили в отдельное помещение. Примерно через 3-4 дня нас отправили в небольшой городок Зуль, там мы работали на фирме „Кальперт“.

Все перечисленные лагеря сопровождались голодом, холодом, колючей проволокой, железными клетками, унижением, абсолютным бесправием, солдатским прикладом охранников и всем остальным нашего пребывания в плену. Все это уже пережито и ушло в историю со старшим поколением. Вся обида тоже ушла. Остались воспоминания в памяти народной и величайшая ответственность всех народов и государств Земли за светлое и справедливое будущее Всего Человечества. За все это, что пережил – страдания и муки, за потерянную юность, за перевернутую мою жизнь – я всем прощаю! И благодарю всю свою жизнь Бога, что я живу.

Очень трудно все описать и Вы понимаете, что сделать это невозможно. Постараюсь высказать свое мнение по поводу тех, кто пытается сопоставить Иосифа Сталина с Адольфом Гитлером. Это, конечно, вопрос политический, но весьма глупый, но ответ я сделаю простой и довольно понятный: два человека, две личности, но очень противоположных, как Земля и Небо. Гитлер – руководитель капиталистической страны – Германии, лидер фашистской партии.

Сталин – руководитель Социалистического государства – Советского Союза, лидер Коммунистической партии. Какая здесь может быть связь? Воевали оба. Но по какой причине и с какой целью? Гитлер развязал кровавую Вторую мировую войну, нагло и так неожиданно и жестоко напал на Советский Союз. Подобрал время, когда страна еще мирно спала, и ударил по всей Западной границе одновременно 5-миллионной армией. С целью захвата чужой территории, всего Советского Союза. Это было для Советского Союза как землетрясение или цунами. Генералиссимус Иосиф Сталин поднял весь Советский народ от мала до велика, воедино собрал всю мощь Красной Армии и флота на борьбу с фашизмом. И в тяжелейших условиях, с большими потерями одержал Великую Победу. Гитлер понес большую ошибку и принес всему человечеству неисчислимые жертвы, и в прах развеял свои алчные планы управлять всем миром. И. Сталин освободил все Европейские государства от фашистского Ига. Безутешная скорбь не покидает меня за миллионы погибших, ни в чем не повинных людей, защищавших свою Родину. Мне также обидно и скорбно жаль за миллионы погибших немецких солдат Гитлеровской армии. На эту авантюру, на юную гибель и страдания – в основном молодые парни, оболваненные нацистами, зверски настроенные, пошли на страдания и каторги, не по своей воле, а по страшному приказу самого Гитлера, по коварному заблуждению, ушли они на вечную гибель в годы расцвета своей едва начавшейся жизни.

Огромная и незабываемая благодарность простому немецкому народу за хорошее и доброе отношение к нам – советским военнопленным, за скромную по Вашей возможности помощь и даже солидарность. Спасибо Вам. Большой привет всем Вашим сотрудникам взаимных „Контактов“.

Привет всему немецкому народу, Вашей прекрасной молодежи!

За искреннюю, открытую и верную Дружбу с народом России!

Будьте здоровы и счастливы!

С уважением

****

Глова Алексей Яковлевич
Сузгаев Андрей Егорович
Россия
Пензенская обл.
Январь 2009 года

Уважаемые господа!

Пишет Вам Валентина Андреевна, дочь Сузгаева Андрея Егоровича, он уже не может написать Вам сам. От его имени лично и от всей нашей семьи, мы выражаем огромную благодарность за Ваше письмо и гуманитарную финансовую помощь, которую папа получил от Вашего Объединения. Вы даже представить не можете, какое чувство он и мы испытывали, читая Ваше письмо, и не сумма гуманитарной помощи (какой бы она не была) заставила нас плакать и испытывать это чувство, а слова, которые папа ждал всю свою жизнь. Слова прощения за страшные муки в течение 5 лет в плену в немецких лагерях. Он плакал как ребенок, читая Ваше письмо. Я вкратце хочу рассказать о его жизни. Сколько я себя помню, папа не может смотреть кинофильмы про Войну, и мы выключали телевизор. Про время, проведенное в лагерях, про муки ада, которые он перенес, он нам рассказал уже взрослыми. Как он остался в живых только благодаря тому, что его взяли на работу (Бауэр) в поле копать картошку. Как они ели эту грязную сырую картошку, а потом умирали от боли в желудке. До сих пор он с таким уважением относится к блюду из картофеля и говорит: „Это мой спаситель“. Домой папа вернулся в 1946 году, мама ждала его целых 7 лет. Они очень любили друг друга и прожили 63 года вместе в любви и согласии. До войны папа окончил педагогическое училище. После возвращения домой он устроился на работу в Н. Дубровскую школу учителем и проработал там 50 лет. Все жители этого большого села его ученики, верные ученики папы и мамы. Мама проработала в школе учителем начальных классов 40 лет. Мама и папа были и есть самые Уважаемые Люди в селе. До сих пор их ученики пишут и звонят изо всех уголков России с таким Уважением и Любовью, что мне, их дочери, становится завидно. Я очень горжусь папой и мамой и удивляюсь, столько пережив в своей жизни, они оставались Людьми с Большой буквы – честными, добрыми, преданными своему любимому делу. Они построили дом, посадили огромный сад, вырастили трех прекрасных дочерей. Воспитали из них достойных граждан своей Страны. Они нас очень любили, а мы их.

До 2000 г. мама и папа жили в своем доме в с. Н.Дубровки. Но заболела мама, и я перевезла их к себе в г. Никольск, где и ухаживала за ними. В 2009 г., в мае, мама умерла. Теперь мы живем вдвоем с папой. Он часто говорит: „Доченька, какой я счастливый человек. Я остался жив, не умер в лагерях. Меня дождалась моя любимая женщина и родила мне троих любимых дочерей. 50 лет я проработал в любимой школе и воспитал не одно поколение любимых учеников, которыми горжусь“.

Я смотрю и вижу столько света и радости в его словах. Наверное, так любить жизнь может только этот человек, который познал все муки ада на грешной земле, но простил всех за эти муки.

Папе 91 год, конечно, годы берут свое, болят ноги, болит сердце, суставы. Недавно 2 месяца лежал в госпитале в г. Пенза. Но он оптимист и радуется каждому прожитому дню, а я молю БОГА, чтобы он долго жил и согревал нас Светом, Теплом и Добротой. Еще раз хочу поблагодарить Вас за Ваше уважение и сопереживание, пожелать Вам крепкого здоровья, счастья, благополучия, а также дальнейших успехов в Вашем таком Благородном деле.

Да поможет Вам БОГ

С уважением, Андрей Егорович

Валентина Андреевна

****

Астапенко, Петр Фомич
Беларусь
май 2008 года

Доброго здоровья, здравствуйте! Прошу прощения за столь долгое молчание!

Прежде всего хотелось бы поблагодарить за Ваше внимание, Ваше пожертвование и Ваш труд! Пожилым людям всегда важно знать и видеть, что они не забыты, значит, жизнь прошла не зря! Дедушка уже очень старый, многого не помнит, да и трудно вызвать теперь на разговор. Бабуля, в отличие от него делится и вспоминает все охотно. В этом письме расскажу пока еще о годах войны и как ее помнят мои пожилые родственники.

Зинаиду под дулом автоматов вели в лес, чтобы она показала, где располагаются партизаны (люди, которые вели гражданскую войну с захватчиками и размещались в лесах). Женщина не знала, как поступить. Быть повешенной на первом дереве или показать места расположения партизан. Сведений о последних у нее не было, зато, где подростки пасли коров и коней, она знала. Спасая свою жизнь, она указала на детей: „Вот, партизаны!“ 15 ни в чем не повинных ребят от 9 до 14 лет увезли в Гестапо, которое находилось в соседнем населенном пункте Довск. Детей приводили по очереди, избивали до потери сознания и окровавленных бросали собакам, чтоб те облизали кровь. Если кто приходил в себя – опять пытали, требуя назвать старших командиров, а у кого из ребят уже не было ни сил, ни самой жизни, вывозили в яму, чтобы уже навсегда предать земле. Под трупами на возу возчик услышал слабый стон. Разбросав тела, он обнаружил еще живого мальчика. Чтобы никто не видел, возница мертвецов переправил еле живого подростка родственникам. Раны были страшные, не мыли, чтобы не умер. Мой дед остался маленьким и худым на всю жизнь. Зато за 5 лет окончил школу, знания были блестящими, так что за год заканчивал по 2 класса. На всю жизнь запомнил немецкий язык, в армии был переводчиком. Зинаиду сослали на 14 лет в Сибирь. Она вернулась в родную деревню совершенно нищей с ребенком на руках. Ее никто не тронул, но никто и не сказал ни единого слова. На следующий день она уехала из деревни навсегда.

Вот, что о военных годах рассказывала Диндикова Антонина Алексеевна (покойная бабушка). В деревне Зеленая поляна немцы стояли очень долгое время. Местные жители знали каждого по имени и те, в свою очередь, знали всех, кто жил в селе. В лесу находился склад, который и охраняли военные немцы. О некоторых немцах отзывались доброжелательно. Говорила, что многие не хотели войны, не хотели убийств – вынуждены были воевать, почти у каждого в Германии остались семьи, маленькие дети. Показывали фотографии жен, свои дома, свое хозяйство. Бабушке в то время было лет 14. В семье, в которой она воспитывалась, было много детей, еды не хватало и немцы приносили часто суп или кашу в ведре, чтобы поддержать малышей. Молодежь есть молодежь, поэтому хоть немного и побаивались, но могли над немцами и пошутить. Часто дежурные собирались в одном доме вечером для игры в карты, а чтобы в случае тревоги быстро среагировать, провели в дом провод с колокольчиком. Снаружи поставили часового, который присматривал за дорогой и за лесом. Как только часовой отлучался, девчата дергали за провод, колокольчик звонил и солдаты выскакивали из дома.

Каждый день немецкие солдаты заставляли подметать песчаную дорогу, чтобы убедиться, что нету мин. Антонина вымела какой-то блестящий диск, похожий на сковородку, подозвала своего деда и тот быстро замел его, чтобы никто не увидел. Через небольшой промежуток времени ехала машина с немецким начальством и подорвалась на этом месте. Со слов Антонины Алексеевны, горящие люди надувались как шары и лопались. Всю деревню вывели и поставили перед ними пулемет. Люди стояли целый день, дети плакали и спрашивали, когда их уже начнут расстреливать, старики просили не убивать. Дома сожгли, людей отпустили, и все сельчане ушли в соседнюю деревню.

Недалеко от нашей столицы есть огромный памятник в сожженной деревне – Хатынь. В этом мемориальном комплексе находиться жутковато, потому что вокруг могилы. Могилы деревням, которые сжигались вместе с людьми, могилы домов и колодцев, из которых не попьешь воды, модели концлагерей, в которых истязали людей и брали кровь у детей.

В Белоруссии из 9200 населенных пунктов, уничтоженных фашистами, 5295 были истреблены со всеми или с частью населения. Некоторые деревни сжигались от 2 до 5 раз. В каждом районе есть деревни, которые не были восстановлены после войны (в своем преимуществе это те, которые сжигались с людьми). То, что тут когда-то был населенный пункт, видно по яблоням, которые не плодоносят, и пугающей тишине. Если проходить по такому месту, то нащупаешь фасад дома, который давно зарос травой. Время проходит, и к таким местам приезжают только на праздник 9 Мая, в день освобождения и победы. Запомнилась фраза от старшего поколения: „Сколько будем жить, дороже, чем 9 Мая праздника у нас не будет!“

Всего сразу не напишешь, поэтому пока все. Пишите и Вы о жизни в Вашей стране. Нам также будет интересно, чем жил и интересовался Ваш народ, какими ценностями интересуется и как живет сейчас!

Немного о себе. Меня зовут Елена. Петр Фомич мой дедушка, насколько Вы уже поняли. До замужества моя фамилия была также Астапенко, теперь я Храменкова. Ваши письма мне передает бабушка. Более удобно было бы, чтобы Вы писали по адресу на конверте.

Желаем Вам бодрости духа, душевного и физического здоровья, новых захватывающих идей и их свершений!

Всего хорошего!

****

Сафиуллин, Музагит Сибагатович
Россия
Башкортостан
13.01.2009

Уважаемые господа!

Пишу вам по просьбе своего деда, Сафиуллина Музагита Сибагатовича.

Я подтверждаю получение моим дедом вашего письма, мы искренне тронуты вашим вниманием. Спасибо вам за ваш благородный труд, широту души, человечность и отзывчивость. К сожалению, дед очень плохо видит, поэтому пишу вам я.

Мой дед - светлый и истый человек, излучающий свет и любовь. Он прожил долгую, непростую жизнь. Родился он 12 июня 1921 года в деревне Бикметово Туймазинского района Республики Башкортостан в зажиточной крестьянской семье. Ему пришлось пострадать от античеловеческого режима дважды: на своей родине и в далекой Германии. В первый раз в десятилетнем возрасте - от сталинского режима, когда его отец был объявлен кулаком и расстрелян, а все имущество: дом, скот, мельница - отнято. Дед вырос в ссылке в бедности с клеймом "кулака", зарабатывая на жизнь тяжелым трудом. В другой раз - став жертвой фашизма, чудом оставшись в живых в нечеловеческих условиях. Судьба не всегда была к нему ласкова, однако мы никогда не слышали от деда жалоб, слов о болезни, страданиях, невзгодах. Он всегда дарит окружающим свою любовь, мудрые советы, улыбку и всегда говорит, что нет на свете человека счастливее него, ведь у него есть мы! Он является для всех нас образцом силы духа, порядочности, доброты, с мелости, мужества. Мы уверены, что именно на таких людях и держится наша жизнь. Они - наша совесть. Я благодарна Всевышнему за то, что он уберег деда, спас и сохранил его для всех нас.

Дедушка с бабушкой всю свою жизнь вместе проработали сельскими учителями, их уважают и любят за доброту, душевность и профессионализм несколько поколений односельчан. Невзирая на возраст и болезни, дед до сих пор любит и ценит жизнь, дорожит каждым прожитым днем, радуется общению с близкими, пишет стихи. Его произведения посвящены природе, любви, вере, родной земле.

Ниже привожу воспоминания деда.

До начала войны я служил в г. Пуховичах парашютистом-десантником в первом взводе первой роты, первого батальона восьмой парашютно-десантной бригаде 21-ой армии. В начале войны в августе 1941 г. получил многочисленные осколочные ранения и должен был быть отправлен в госпиталь. Но все дороги были отрезаны и вблизи станции Уничи Орловской области наша бригада была окружена. Впереди лежали непроходимые болота. При обороне моста через реку Березина двое суток провели в болоте по пояс в воде и конечности были опухшие, ходить я не мог. Наша бригада прорвалась из окружения через болото, оставляя всю технику и нас, раненых. С 21 на 22-е августа в ночь всех раненых погрузили на четыре грузовика. В пути первый грузовик наехал на противотанковую мину и взорвался. Я ехал в третьем грузовике, от взрыва я ничего не помню о том, что было дальше. Когда очнулся, узнал, что мы со своими санитарами оказались в плену. Одну санитарку звали Нелли Болеславская (чтобы не выдать, то, что она была е врейка, в плену мы называли ее Верой Поповой). От взрыва мины меня ранило дополнительно: я получил вывих, были сломаны 12 ребер, стопа левой ноги.

Сначала нас держали в школе ст. Унича, затем отправили в Стародуб, наконец, 10 октября 1941 г. нас привезли в лагерь военнопленных - крепость Барановичи (Белоруссия). Там было 17 300 пленных. Через год, 10 октября 1942 осталось в живых 1 300 человек. 10 октября 1942 г. отобрали 10 летчиков и парашютистов, здоровых и физически крепких, и увезли в г. Молодечно (Белоруссия) и после проведения дезинфекции в конце октября увезли в лагерь военнопленных военно-воздушных сил (лагерь Геринга) в городе Лодзе (Литцманштадт), где мы прошли медицинский осмотр, проверку анализов и провели карантинный срок. 20 декабря нас, военнопленных в количестве 200 чел. отправили в Германию. Я попал в Зонненберг, на военный завод по производству шестерен Зейнратверке (лагерь 13С). Там я работал с конца декабря 1942 г. по 18 апреля 1945 г.

Я работал на заводе шлифовальщиком. Рабочий день длился 12-14 часов. Отдельное спасибо хочу сказать тем людям, благодаря которым я остался в живых. Это Ромхильд Курт и Шиллер Фриц, рабочие завода. Они научили меня работать на станке, были моими наставниками, по возможности поддерживали меня. Шиллер Фриц каждый день приезжал на работу на мотоцикле из ближайшей деревни и тайком привозил для меня из дома хлеб, уважая мое трудолюбие и выносливость.

Когда начался штурм Берлина, нас, пленных погнали на запад. 23 апреля 1945 г. нас освободили американцы около города Эйхштадта и собрали в г. Мозбурге около 68 000 пленных. В июне американцы обменяли 300 наших на американских военнопленных, которых освободила Советская армия в Австрии.

После освобождения из плена меня отправили в запасной полк в Австрию, возле города Нейштадт. С августа 1945 года до 20 января 1946 года я служил в охране нефтеперегонного завода в селе Серег, затем был переведен в Советско-венгерское нефтяное управление в Будапеште. Служил я до 29 августа 1946 г., демобилизовался по указу как специалист.

Вернулся я с фронта в сентябре, встретил девушку, в декабре 1946 г. мы поженились и вот уже 62 года мы вместе. Вырастили пятерых детей: четверых сыновей и дочь. Сейчас у нас тринадцать внуков и семеро правнуков. Все наши дети и внуки получили высшее образование. Это наша гордость и наша радость.

Я родился в верующей семье и каждый день, находясь в плену, со слезами на глазах, я молил Бога о помощи. Он спас меня. Я всю жизнь каждый день благодарю Всевышнего и молюсь за здоровье и счастье моих близких.

В завершении письма разрешите еще раз поблагодарить вас, а также всех членов общества и жителей Германии за чуткость, неравнодушие к судьбам наших соотечественников, поддержку, бескорыстность и внимание.

Пусть ваши дети живут под мирным небом, пусть их всегда окружают любящие сердца и родные души. Пусть правят миром Добро, Любовь и Красота! Дай вам всем Бог доброго здоровья, благополучия, удач, радости и душевного покоя! Да поможет вам Бог!"

Уважаемые господа, позвольте мне обратиться к вам с просьбой. Если будет возможность, пожалуйста, хотя бы коротко, ответить на это письмо. Поверьте, это очень важно для моего деда. Он очень ждет ответа, его глубоко тронуло ваше письмо - он много раз перечитывал его и долго вспоминал о прошлом. Возможно, сохранились какие-либо фотографии данного лагеря или доступные архивные материалы, не могли бы вы поделиться ими с нами. Дед вспоминал случай о том, что в лагерь приезжал фотокорреспондент и из заключенных фотографировал именно его: несмотря на худобу и истощение, он был молод и красив, работал старательно и аккуратно. Говорил, что это было зимой, и он позировал перед камерой прямо во время работы в деревянных колодках вместо обуви. Фотограф не удержался и спросил: "А не холодно босиком?" - "Нет, что Вы", - ответил я, улыбнулся и показал самую большую шестерню для эффектного фото - вспоминает дед.

С благодарностью и уважением, Гульнара Хамматова (Сафиуллина)

* * * *

Сухинин Афанасий Евстафиевич
Россия
Москва
24.04. 2008

Дорогие немецкие друзья!

Получил от вас гуманитарную помощь и письмо, в котором вы просите написать о времени, проведённом в плену, о жизни после войны и теперь. Вспоминать про плен малоприятно, но может вызвать интерес, как выживание в экстремальных условиях.

Само по себе получение помощи, собранной от граждан и немецких солдат – это чудо (Wunder). В войну, на фронте, на передовой (vorderste Linie) мы могли видеть один другого только через прицел (ein anderen nur durch Visier).

Под Сталинградом в конце сентября 1942 года я был несколько раз ранен, и затем взят в плен и перенаправлен на хутор Вертячий на Дону. Здесь за колючей проволокой было десятка два раненных. Кормили раз в день, давали c пол-литра мутной жижи, на дне - щепотка (Prise) горелых зёрен из сожжённых зернохранилищ.

Из-за ранения в верхнюю челюсть у меня не открывался рот, каждое зерно я помещал в завиток булавки (Sicherheitsnadel), проталкивал себе в рот и перетирал языком.

Позже нас переместили в город Калач. Тут, за колючей оградой, был лагерь для раненных пленных, они лежали на голой земле и кто не умер от ран, тех косил ТИФ. Поэтому немцы сюда не показывались. Умерших наши санитары складывали в штабель (Stapel). Кормили раз в день той же жижей со щепоткой горелых зерён на дне. Между лежачими ходили тёмнолицые типы и предлагали за эту похлёбку кусочки копчёного мяса. Я уж собрался променять свою похлёбку, но сосед мимикой остановил меня. А когда типы ушли, он прошептал, что это мясо они вырезают из трупов.

Скоро грузовиками нас отвезли на станцию Нижнечирская, погрузили в товарные вагоны по 40 раненных, не дав ни пищи, ни воды.

Люди умирали от ТИФа. С остывших трупов расползались вши. Чтобы не заразиться самим, стали трупы выбрасывать в окно. Вагоны открыли только через пять дней, дали похлёбку. Немцы, увидев, что нас осталось мало, стали кричать, срывать повязки, решили видно, что другие сбежали. Окна заколотили. Ещё через двое суток привезли в город Смела на Украине. Оказалось, что из 40 человек в вагоне выжило только шесть. В этот лагерь свозили раненных на рассчитанную гибель. Зимой помещения никак не отапливались, согревались только теплом наших тел. Спали на голых досках, ничем не укрытые: всякую одежду, обувь отбирали, оставляли только нижнее бельё. Спали «клубочком» (sich knäueln), просунув руки в ворот рубахи ладонями под мышки (unter den Armen), прижав коленки к подбородку – так лучше сохраняется тепло. Кормили так, что этого не хватало даже для поддержания жизни. Я старался даже не двигаться без надобности, не разговаривать. Мне было 19 лет. Люди медленно «доходили» и умирали от истощения. Я несколько раз «доходил», видел приближение своего конца, но находил выход к спасению. Вот один из них.

Простыми средствами (einfachheit Mittel) вроде солдатского огнива (zum Feuerschlagen aus feuerstein, durch Bruchstück Platt Feile) при помощи обломка плоского напильника стал мастерить перстни из бронзовых монеток с надписями, гравированными иголкой. Первый такой перстенёк с надписями: «Афоня», «Сделал в немецком плену 43 г.», – сохранился у меня до сих пор. Я его пронёс через все обыски и лагеря, вшив под пуговицу штанов. Этот первый перстенёк увидел старый немец – комендант нашего блока (Häuserblock). Он принёс мне серебряную 15-копеечную монету размером около 19 мм в диаметре (первые советские монеты были из серебра) и попросил сделать такой же перстенёк с надписью «Robert». Как это делалось? Если сначала ребром обломка плоского напильника (platte Feile) (см. рисунок) колотить по краю монетки, то по окружности образуется что-то похожее на «обручальное» кольцо. Затем вырубить зубильцем (Meißelchen) середину (как показано на рисунке). После этого надо надеть это изделие на толстый гвоздь или на что-нибудь толще, например болт (Bolzen), и колотить по краю монетки, тогда образуется площадка для надписи. Продолжая колотить «обручальное» кольцо, его можно растянуть до нужного размера. Риски от напильника я стачивал кусочком кирпичика, далее шла обработка на дощечке, посыпанной кирпичной пудрой, завершался процесс полировкой на своей ладони, запачканной штукатуркой. Зубильце делалось из гвоздика с расплющённым концом, заточенным этим же обломком от напильника.

Комендант за перстенёк «Robert» ничего мне не дал, но пошла слава: «Аж, самому немцу понравилось!» За эти поделки санитары, полицаи давали мне картофельные очистки, из которых с помощью простого приспособления я отделял мякоть от кожицы: если в дне консервной банки пробить гвоздём отверстия, и этой банкой толочь сваренные очистки, то мякоть продавливается в банку, а кожицы слипаются на дне посудины, в которой варились очистки.

За очистками надо было ходить на кухню. Мне их давали горсть, из которой мякоти получалось по объёму с небольшую картошку. Но оказалось, что такой малости было достаточно, чтобы поддерживать жизнь, не «доходить» до гибели. Умерших на ночь в помещении не оставляли, выносили наружу и укладывали перед окнами. Ночью крысы обгрызали у них пальцы, носы, уши. Когда наступили холода, а после выпал снег, ходить на кухню за очистками босиком было «неприлично». Я сделал ловушку, наловил крыс, и из их шкурок сшил себе тапочки.

Через 8 месяцев в мае 1943 года с незажившими ещё ранами был назначен к отправке. Нас тщательно обыскивали, раздевая до гола. А у меня была ценность – обломок пилки по металлу (полицай дал за перстень) с одной стороны – пилка, с другой – заточена как ножичек. Как пронести? Сделал под своей пяткой два надреза, отслоил кожу и заправил под неё пилку.

Нас привезли сначала в Польшу, а летом в Германию. Был в лагерях, где пленные работали в сельском хозяйстве. В одном из лагерей меня поставили чинить лагерную мебель. В конце 1943 года я обязал сам себя каждый день рисовать.

На досуге стал делать чемоданы для конвоиров (Begleitsoldaten). За чемодан солдаты мне давали хлеба, кто четверть, кто полбулки. Последнему часовому (Wachsoldat) сделал чемодан с блестящими уголками, с замочками и другими украшениями из жести. Другие захотели, чтобы их чемоданы, уже сделанные мной ранее, были также украшены.

По воскресеньям в лагерь приходили частники (Privatleute), кому нужен был какой-нибудь специалист. Так меня брали то чинить швейные машинки, то часы, до делать колодки (Leisten) для обуви. Однажды меня и ещё троих взяли на запасной аэродром разбирать каменные стенки выхода из здания на лётное поле. Там после ремонта и побелки на этих стенках проявились неровности. Я предложил не ломать стенки, а нарисовать на них что-нибудь и этим скрыть дефекты.

На правой стенке я нарисовал Latrine в виде танцующей девушки с надписью «Перед вылетом не забудь меня». На левой – пышнотелую деву. Теперь бы её назвали «секс-бомба». Но тогда слово «секс» было не в ходу. Подписал “Brandbombe”.

Весной 1944 года на Берлин были ночные налёты англичан, дневные американцев. В то время я был в лагере в Берлине, видел налёт двух тысяч бомбовозов. Летели они группами машин по 30 в каждой. Видел, как дома под бомбами превращались в груду кирпичей. Нас тут же вывели из лагеря разбирать порушенные дома и спасать уцелевших жителей. Наши Begleitsoldaten подходили к такой куче кирпичей, стучали палкой, громко крича: «Есть кто живой!? Постучите (klopfen)!» Когда слышали ответный стук, мы разбирали камни, находили окна в подвал (Kellerfenster), спускались в эти окна и извлекали уцелевших жителей. Часто они были с переломами ног, рук. Работы продолжались и ночью. Затем разбирали развалины, в которых не было живых, там были раздавленные, задохнувшиеся от дыма. Позже извлекали разложившиеся трупы. Begleitsoldaten были в газмасках, в перчатках – для нас это было не предусмотрено.

Когда началось стремительное наступление Красной армии на Берлин я был в лагере Гроссглинике (Gross Glienicke) к западу от Берлина. Лагерь срочно эвакуировали. К вечеру колонной вошли в город Науэен (Nauen), остановились, а рядом сплошным потоком шли беженцы, среди них была колонна французских пленных без охраны. Выждав момент, когда конвоир отвлёкся, я и ещё четверо перешагнули в колонну французов и, чтобы нас не выдали, я забормотал (stammeln) по-итальянски: Signori! Quando Guerra finito (Сеньоры! Когда война кончится), non oggi-domani (не сегодня-завтра) al ritorno a casa (по возвращении домой) forte lavatore, signorina balare (много работать, танцевать с девушками). На окраине Науэна мы затаились (versteckten uns) в каком-то сарае.

А утром через город промчались наши танки с пехотой на броне, чтобы замкнуть Берлин в кольцо. Художник танковой части взял меня к себе рисовать портреты героев.

Конец войны застал наши части: кого в поле, кого в лесу, кого в деревне. Был приказ: всем располагаться в городе на зимние квартиры. Каждая часть свой расположение всячески украшала: лозунгами, плакатами, панно, портретами. Мне в помощники брали на бирже немцев (у них была безработица). Они писали лозунги, шрифт брали из наших газет.

Однажды немцы говорят:

– Нужен столяр, чтобы сколотить подрамники для лозунгов.

– Сами сколотите, вот пила, вот рейки, – говорю им.

– Нет, – отвечают, – это работа столяра или плотника.

Тогда я им рассказал анекдот: немец умер от голода, а у него в рюкзаке – булка хлеба, не было ножа, чтобы отрезать. Я думал, ну, сейчас обидятся, а они все хором хохочут и говорят:

– Ты вчера принёс нам огромную буханку хлеба и большой кусок сала. Но у нас не было ножа, чтобы отрезать сало. Мы, в отличие от того немца, буханку разломали на куски и съели в сухомятку, а сало унесли домой.

Там же в комнату, где я жил, пришёл пожилой немец, держа башмак в руках, и говорит:

– Это ты художник?»

– Да, – говорю, – это я.

– Вот тут оторвалась подмётка, подбейте, пожалуйста (besohlen Sie bitte).

– Простите, – говорю, – я плохо понимаю немецкий, но вижу, что вам нужен сапожник, а я художник.

– А где, – говорит, – я возьму сапожника, всех война взяла.

– Ну, говорю, сам попытайся сделать. Я же не сапожник, я художник.

Немец пошёл назад, но на пороге повернулся и сказал:

– Художник, художник! Der Künstler alles kann (художник всё умеет)!

– Стой, – говорю, – давай свой башмак.

И прибил ему подмётку.

Летом 1945 года нашу армию стали сокращать. В первую очередь отправляли домой стариков и покалеченных. Меня также признали не годным к службе: у меня были ещё со Сталинграда не зажившие раны. Командование стало просить меня остаться, сделать проект памятника погибшим. Я не соглашался, настроился ехать.

– А мы тебе дадим самый лучший трофейный автомобиль. Представь, как ты заявишься домой на такой машине, все невесты твои.

– Да, у меня и дома-то нет, да и куда я с таким лицом!

Лицо у меня от ранений было обезображено шрамами и толстыми рубцами. Повели к главврачу, он, осмотрев, сказал, что всё можно поправить, что теперь даже новые носы пришивают обгоревшим.

На том и согласились: я придумаю памятник, и меня отправят в Москву на пластическую операцию. Памятник, по заданным из центра условиям, должен был быть представлен солдатом с винтовкой в одной руке и знаменем в другой.

Долго я мучился, пробуя и так и эдак, срисовывая в зеркале своё отражение. Ну ни как не компонуются винтовка и знамя. Но если вместо винтовки взять автомат, перекинутый через плечо… И вдруг, всё пошло! Вот он – памятник! Начальство довольно.

И вот в февраль 1946 года меня отправили в Москву в хороший госпиталь. Здесь было что рисовать: вот танкист весь в рубцах, вот лётчик обожженный. А главврачу к его юбилею написал красивый поздравительный адрес (Glückwunschschreiben) с его портретом. Сделал, как будто напечатано. Медик оценил это и решил сам меня оперировать. И стало у меня лицо как лицо: с таким не стыдно и к девушке подойти. А тем временем, рисунки мои увидела жена известного кинорежиссёра, она также лежала в этом госпитале и показала мои рисунки мужу. Тот заинтересовался и познакомил меня с известными художниками, а те отрекомендовали меня в студию военных художников. А в студии и в общежитии другие художники, уже известные мастера, обучали меня тонкостям живописи.

И вот минуло менее года. В 1947 году я поступил в художественный институт и в 1953 году окончил его на «отлично».

Я здесь не буду описывать, как было после института, как моя жена, когда была ещё школьницей, переписывалась с девочкой из ГДР, а потом и наша дочка стала обмениваться письмами с немецкой семьёй. Мы эту семью пригласили в Москву, а они нас в Берлин, они же нас подружили с родными из ФРГ.

В нашей семье все умеют говорить по-немецки. Правда, старший сын изучал в школе и институте английский и переписывается (на английском) с немецким парнем, живущим на берегу Bodensee.

Младший сын посещал 4 года курсы немецкого языка – говорит, как немец. Мы переписываемся по семи адресам по всей Германии и бываем друг у друга в гостях. Когда мы едем в Германию, то везём в подарок мои картины. Мы были в Германии несколько раз, поэтому там в каждой семье наших друзей по нескольку моих работ. В Кёльне сосед наших друзей по имени Reinhold Bardenheier был в русском плену. Он написал и подарил мне книгу “Für dich blüht nur der Löwenzahn”. Он удивился, как это я выжил в немецком плену. В русском плену они жили в таких же условиях, как и русские, и кормили их так же, как и русских. И никто там не умер, все здоровыми вернулись домой.

Что неожиданно поразило в Германии – это отсутствие тесноты. У каждой семьи свой дом в два этажа mit Keller, почти у всех – дворик, Paradis с зелёной полянкой и маленьким бассейном.

В 1992 году Гельмут Коль посетил впервые Москву. Я сделал и подарил ему его портрет маслом, где на фоне канцлера изобразил раскалённый стальной узел (Knoten), а внизу написал: «Einem Deutsch, der ohne Schuß, ohne Ferlusten Moskau erobern hat». Портрет Гельмуту Колю понравился, он прислал мне письмо с благодарностью.

С уважением,

Афанасий Сухинин

* * * *

Бурлаков Яков Степанович
Россия, Краснодарский край
09.06.2008

Здравствуйте, уважаемые труженники общества „Контакте-Контакты“.

С большой радостью получил Ваше письмо, в котором Вы отблагодарили за моё письмо. Очень рад и большое Вам спасибо за Ваше внимание и заботу о нас, бывших.

В этом месяце исполняется 67 лет со дня начала войны. 22 июня у нас – день памяти и скорби о погибших и замученных, зверски истерзанных невинных людей в годы необъявленной навязанной нам Гитлером и его подручными войны. Такой кошмар не забыть никогда!

Эти четыре года были постоянным переживанием, титанической работой на пределе возможностей.

Я работал помошником комбайнёра. После митинга на площади, куду пришли и стар и млад, нас обязали собрать урожай зерновых без потерь в кратчайший срок. По трое суток глаз не смыкали, старались дать Родине больше хлеба. После уборки занялись подготовкой военного дела.

Апрель 1942-го, призыв в Армию. Оставил мать, младших сестру и брата, любимую девушку. Это тоже переживание.

В Армии попал на строительные работы: по 18 часов укрепляли позиции ( доты, дзоты) для защиты городов. А, когда наш полк эвакуировали с Украины на Северный Кавказ, нам тоже не было сладко: шли пешком в сопровождении обстрелов и бомбёжек переправ фашистскими самолётами. Пробовали идти ночью – противник освещал нас ракетами и продолжал бомбить дороги. Это тоже переживание.

Так мы дошли до речки Терек и сделали 3 линии обороны, чтобы не пустить фашистов к Грозненской нефти. Дальше Эльхотовых ворот они и не прошли.

Наши стройбаты объединили в дивизию – вооружили нас и на фронт идти рядом.

Это было между городами Нальчиком и Дигора. Окопались, вели наблюдения, а наступлений с обоих сторон не было около двух недель.

Нескольких, и меня в том числе, вызвали в штаб полка, приказали сдать оружие и направили в штаб дивизии, он находился в 9 км от линии фронта в осетинском селе Озрек, на учёбу. Там организовывали химическую роту и оставали нас следить за порядком при хим. имуществе дивизии.

Извините, пишу на оборотной стороне листа, чтобы в конверт вместилось.

Начало октября 1942-го, ещё было тепло, занимались за селом. Мы находились, где и штаб, в здании школы.

26-го октября приходим с учёбы на обед, а штабных нет, двери раскрыты, дневальный рассказывает: никто ничего не говорил, подошли машины, работники штаба погрузились и уехали. Рота пообедала и солдаты отправились на занятия, меня оставили за дневального. Дежурный по роте предложил сделать уборку, отправил меня за водой, а ездовой наш уехал за кормом в поле. Едет, а ему немцы навстречу. Он развернулся и во весь дух назад, к нам. Подскакивает к крыльцу и кричит несвоим голосом: Немцы в село заходят!

Дежурный садится в подводу и мне кричит быстрее грузить имущество роты. Я давай таскать - раз, два – принёс. Он сидит и кричит: давай скорее! Над головой самолёты кружат, начали бомбить, стёкла летят. Бомба разорвалась рядом со школой, ездовой лошадей не удержал. Я выскакиваю с последним грузом, а они мне только колёса задние показали.

А самолёты всё кружат, я с крыльца всё бросил и в окоп, в укрытие. Земля сыпится, я дальше бегу, а дальше некуда. Фрицы автоматы наставили и кричат: хэндэ хох! А я не пойму, что кричат.

Сзади - прикладом в спину, кто-то хватает за руки, подымает их вверх, обшаривает. Показывают, идти куда. Так нас нескольких вместе собрали, одного с нами оставили. Он нами командует, показывает, вот берите раненного ( у него брюшина была разорвана), и несите в этот двор. Занесли, он повёл нас дальше, ещё одного принесли, а потом повёл нас за село на ферму на сборный пункт.

Там оказалось много наших. Солнце уже садилось. Нас повели в сельский клуб, да так набили, что мы стоя спали, хотя ноги подламывались. Это тоже переживание.

На восходе солнца налетели советские самолёты, а немцы расслабились. Так наши им смолотили всю лёгкую технику, только тряпки по веткам висели. Мы запоры посломали, и из клуба по огородам, вот-вот горы – думаем убежать. Да не тут-то было! За селом стоит цепь автоматчиков. Показывают нам идти обратно на ферму, подержали нас до двух часов и повели колонной в ст. Александровка.

Дорога горная, ручьи и камни, вдруг – вопли, фашисты что-то кричат, обращаясь к конвою. Перед нами болото, а мотоциклы буксуют, не могут переехать. Воды по колено. Вот давайте идите через болото, беритесь кто за что и помогайте переехать мотоциклам! Мы не идем, конвоиры затолкали нас прикладами в грязь. Крик и ругань – полное поле! Перетаскали мы, все сырые в той грязи, те мотоциклы, но вечер прохладой тянет. Пока в движеньи были – было терпимо.

Привели нас в эту Александровку, выстроили, подровняв колонну. Уже и переводчик появился. Темнеет, с гор несётся Терек, за собой сквозняк тянет. Приказывают, вот как стоите, так у своих ног все свои принадлежности ( часы, кошельки, ремни, обмотки) выкладываете! Будет проверка и тех, кто этого не сделает, будем наказывать. Потом дали команду пройти шесть (6) шагов вперёд и остаться на месте. Стоим, пришла подвода, все оставленное нами забрали и увезли. А нам скомандовали: кто где стоит, там и ложитесь, кто поднимется – стрелять будем! Кому тут жаловаться – так мы, дрожащие и перемёрзшие, перекантовали ночь, еле дожавшись утреннего солнышка. Это была наша вторая ночь в плену.

Утром нас подняли и погнали в направлении города Прохладный. Жители провожали с поникшими головами, некоторым удалось нам что-то сунуть ( хлеб), ведь охрана жестоко отгоняла прикладами. Шли через заросшее поле. Нам подумалось, ведь можно где-то укрыться в бурьяне. Нарочно расширяли колонну – авось кому-то удастся уйти. Но тут случилось непредвиденное. С соседней станицы подскочили, даже без ведома немцев, казаки-конники с плетьми и давай нас теснить, уплотнять. Мы давай с ними толковать, почему вы с тами так грубо, лучше помогли бы кому-нибудь уйти. Да, говорят, вы тут нам нужны, дальше некуда уйти, знаем вас, партизанить будете. И так они нас сопроводили, пока не вышли на чистое поле. Прошли дальше, вдалеке показалось село Майское, где находился лубзавод.

Вдруг впереди на машине человек в плетёных погонах. Остановил колонну, переговорил с охраной, сам рисуется, хвастливый низкорослый такой, с плетью в руке. Показывает на ворота завода, просит завести колонну во двор. Заводят, делят вдоль пополам, ровняют, всё под его команду. И вдруг как заорёт: коммунисты есть? Все молчат. А комсомольцы есть? Мы все стоим и ни слова. Тогда я сам буду смотреть, кто коммунист и кто комсомолец! И добавил через переводчика: смотреть всем ему в лицо!

И вот он идёт, каждого фашистскими глазами пожирает. Просмотрев половину, указал пяти пленным выйти вперёд, доходит до меня. Я будто и смотрел на него, но голова поникшей была. Он своей плетью так тыкнул мне под бороду, до сих пор не забыл этого „приветствия“! Задрал мою голову, что-то буркул и показал выйти из строя.

Вышел я, он ещё семерых выбрал. Колонну увели в глубь двора, нас окружили охранники, он быстро удалился, но тут же вернулся, дал указание увести нас за здание и поставить к стенке. Это была явная подготовка к расстрелу. Пока нас расставляли лицом к стене, этого изверга какой-то офицер увёл от нас. Пока не пришли на смену другие стрелки, мы всё стояли, нельзя было даже присесть. Те разрешили нам сидя ждать своей участи до утра. Тут уже можно было и с ума сойти! Это была третья ночь в плену. Слава Богу, этот фюрер до утра не появился.

Утром колонну вывели со двора, нас присоединили и повели в Прохладный. На кирпичном полу свинофермы, без нар ложись - отдыхай после 3х суток перетряса! Конечно уснули, но кирпичный пол дал о себе знать.

Наконец на 4ый день начали кормить. На первое – жменя полупрелых семечек подсолнуха, на второе – кипяток. А получать-то не в чего: котелки отобраны, ложки тоже, настоящий кошмар! На 5ый день был приварок, Вы не представляете, как можно придумать глупее,: немытые корни капусты с землёй, подмутнённые полупрелым комбикормом – это был фюрерский ужин. А во что получать? Повар орёт, хочешь жрать – найдёшь в чего...И мы получали это месиво со жмыхом, кто в полу шинели, я в пилотку – такой сказки ещё на свете не было. Через несколько дней дали котелки, а ложки - самодельные: кто из дерева вырезал, кто из баночек, когда в раздумье был.

Каждый из нас, пленных, был в волнении и тревоге, с чувством вины, что-то думал и молчал. Каждый думал о своей пленной судьбе, неужели вот тут в этой сырой земле умру...

Но нет, не думай о смерти, шевели мозгами! Не унывай, запрети себе думать о безвременном конце! Держись до последнего! Фашизму придёт конец! Ты только свою дорогу струной натягивай, будь канатоходцем! Россия выиграет эту войну и всё станет на свои места! Каратель сполна получит по заслугам!

Вот с такими мыслями мы жили, вернее существовали, так облегчая себе выживание.

А вообще-то сказать: жизнь прожить- не поле перейти...

В этом письме описаны мои самые наитяжелейшие жизненные будни. И жизнь испорчена вся в корне.

Эта война – порча всего и вся.

Дорогие единомышленники,

заканчивая своё письмо, прошу простить за ошибки и задержку с ответом. В нашей семье нет здоровья, моя вторая половинка – с частыми приступами, да и я её догоняю, так что ещё раз простите.

А Вам пожелаем счастья, здоровья, долголетия и всего доброго!

Огромных успехов Вам во всех Ваших делах.

До свидания, с горячим приветом к Вам

Бурлаков

* * * *

Николенко, Никита Филиппович
Россия, Московская обл.
20.02.2008

Уважаемые представители Общества контактов со странами бывшего Советского Союза!

Пишет Вам жена Николенко Никиты Филипповича, так как он почти ослеп и не может ответить на Ваши письма. Мы очень признательны простым жителям Германии за их поддержку и сопереживание. Мы также чрезвычайно благодарны Вам, организаторам этого благородного проекта.

Этот добрый красивый человек прожил большую трудную жизнь. Родился в семье крестьянина на Украине. Войну встретил на границе в первые же часы ее начала. Во время тяжелых и упорных боев был контужен, пролежал 3 дня без сознания.

Очнувшись, стал пробираться к своим частям, которые отступили далеко от границы. Когда переплывал речку, был взят в плен немецкими солдатами, которые хотели расстрелять его на месте. Лишь гордая остроумная реплика спасла ему жизнь. Его передали финнам, в долгом плену у которых он тоже не раз был на грани гибели. Немало испытаний пережил он и после освобождения. Но он не ожесточился, не потерял веры в людей. Он много сделал добра людям и снискал всеобщее уважение в нашем поселке. Вырастил сына, теперь у него две очаровательные внучки. В апреле 2008 г. ему исполнится 90 лет. Конечно, мучают проблемы со здоровьем. Очень переживает за распад СССР, оценивает это как предательство народа. Но он не теряет оптимизма и присутствия духа.

Еще раз большое спасибо за внимание к ветеранам войны, за стремление восстановить историческую справедливость и просто за человеческое участие.

С уважением

Николенко Никита Филиппович и Чежегова Любовь Юрьевна

* * * *

Никоноров, Григорий Михайлович
Россия, Краснодарский край
20.12. 2007

Уважаемые немецкие друзья!

Я, Никоноров Григорий Михайлович, бывший военнопленный, вашу помощь в размере 300 евро, получил, за которую большое спасибо.

Я родился 21 ноября 1918 года. Служил в советской армии в г. Красноярске (Сибирь), в марте 1940 года нас хотели отправить на финскую войну, как вдруг по радио передали, что с финнами заключили мир. Потом в мае нас отправляют на запад, нас привезли в Ленинград (Санкт-Петербург) и там, на станции, стояли 3е суток, и нам сказали, что Эстония, Латвия и Литва к нам присоединились добровольно, и так я не попал воевать ни с финнами, ни с Прибалтикой. Потом я служил в Белоруссии, городок Жидковичи — это в бывшей Полесской области. В мае 1941 года нашу часть, 115 строевой полк, отправили в западную Белоруссию. Шли ночами, а днем отдыхали это, чтоб нас не обнаружил противник. В 15 километрах, примерно, от Бреста строили доты и дзоты. Служил я телефонистом. 17 июня получаем армейскую газету, в ней читаем, что на западе говорят, Германия сосредоточила свои войска для нападения на СССР. А наши говорят, что это не правда у нас с немцами заключен договор на 10 лет. Это они будут делать маневры, ведь немцы наши друзья, они разобьют капиталистов, ведь у нас одна пария руководит и у немцев одна партия.

С 20 по 22 июня я дежурил у телефона с погранзаставой, и около 4 часов утра слышу выстрелы ружейные, а потом пулеметная очередь. Смотрю наша погранзастава взлетела на воздух. И началась настоящая война, стали рваться снаряды. Я с товарищем залез в окоп, вижу, немцы бегут, как муравьи. Они обошли нас сзади и дали пулеметную очередь. Мне перебило обе ноги, и я свалился на дно окопчика. Я подумал, что мне перебило живот и хотел застрелиться. А винтовка моя лежала наверху, мне не дотянуться. И так меня Бог спас. Я кричал, звал своих на помощь, кровью истек, пить хочется. Вижу, бежит немецкий солдат, я прошу у него воды. Но он меня по-русски не понимает, я потом давай просить по-польски, а они и по-польски не знают, еще у другого тоже прошу пить. Правда один солдат подошел и положил мне в рот 2 конфеты, а другой дал сигарету. Лежу я и вижу, идет санитар с красным крестом. Я прошу его: «дай мне пить», а он берет мою руку и делает укол. Я подумал, чтобы меня умертвить, а он мне сделал укол от столбняка.

Вот и подумал я, что среди немцев тоже добрые люди есть, а пить мне и санитар не дает. Через некоторое время вижу, идет какой-то офицер, я подзываю его и прошу у него: «дай пить», а он давай ногой бить меня и говорит по-русски, какой, мол, ты товарищ, ты коммунист, ты за Сталина. И достает пистолет и целится в меня. Но мой товарищ за кустом был и побежал и он не в меня, а выстрелил в моего друга и побежал за ним, так и тут меня Бог спас.

Нас немцы подобрали к 11 часам дня, там я увидел своего друга раненого в плечо. Немцы обедали, мой друг пошел к ним и они дали воды, и я напился. На ночь внесли в помещение, там лежали 3 дня. Без перевязки ноги мои все опухали, утром немецкий, наверно, генерал написал нам раненым бумажку (пропуск), и нас на подводах повезли в Брест в больницу.

В больнице, когда мне делали операцию, я просил врача: «Скорее отрежьте мне ногу». Но врач сказал, что отрезать мы всегда успеем. А разрезали на 4 части от колена до задницы. В июле из больницы нас, всех солдат, перевезли в лагерь для военнопленных. Кормили нас в лагере очень плохо, давали по 100-200 граммов хлеба и баланды по 500 граммов. Я был весом 32 кг. Большинство людей умирало. После ноты Молотова нам добавили паек: хлеба дали 300 г и баланды по 1 литру. В лагере, в Бресте, я болел тифом и жив остался. Потом нас по Польше перевозили из одного лагеря в другой. Был в лагере, возле города Сувалки, это на севере Польши. Потом перевезли в г. Торунь (Торн). Там был международный лагерь: англичане, итальянцы и мы.

Освободила нас наша армия в январе 1945 года. Прошел фильтрацию и приехал к родителям в Сибирь. Дома меня уже похоронили, все плакали, что я хоть калека, но жив остался, дали мне инвалидность III группы. Нога моя короче на 12 см., а потом дали 2 группу. Теперь на 1 группе.

Награжден юбилейными медалями, орденом Отечественной войны. Сейчас нам все льготы отменили. Надо мне зубные протезы делать, а за это надо заплатить 5 тыс. рублей. Мне уже 89 лет, с верой в Бога жил и буду жить до самой смерти. Жена моя умерла 10 августа 2007 г. Желаю вам всего хорошего. Дай Бог, чтобы войны не было. Вы были солдаты, мы были солдаты, солдаты ни в чем не виноваты.

С уважением, Григорий Никаноров

* * * *

Трохимец, Сергей Николаевич
Украина, Житомирская обл.
05.07.2007

Добрый день, уважаемые доктор Хильде Шрамм и Эберхард Радзувайт!

Меня зовут Трохимец Сергей Николаевич.

Хочу поблагодарить ваше общество за гуманитарную финансовую помощь, которую вы мне предоставили. Очень приятно осознавать, что есть люди, которым не безразличны судьбы бывших военнопленных.

В первую очередь мне хотелось бы сообщить вам некоторые факты из моего прошлого.

2 июня 1941 г. меня призвали в ряды Советской Армии и распределили в г. Сумы радистом. Во время боевых действий я был три раза конфужен. После госпиталя меня направили в г. Харьков, под которым меня захватили в плен 24 мая, 1942 г. В концлагерях был почти три года, тяжело работал на фабриках в городах Нюрнберг, Штутгарт, Майнгайм, Карлсруе, Киргейм. Все это время очень хотелось кушать и отоспаться.

После освобождения из плена 28 апреля 1945 г. меня заслали в тюрьму под Иркутск (Россия). Сидел под конвоем три месяца (все время меня допрашивали). Потом отправили охранять заключенных. В то время я написал письмо в ЦК Калинину и домой вернулся только в 1949 году по семейным обстоятельствам.

Меня приняли на работу в сельский совет деловодом. Никто не знал о моем прошлом, кроме военкома.

На должности деловода я проработал четыре года, потом пошел работать вздымщиком в лесу, а потом лесорубом до самой пенсии.

У меня есть дети: два сына и дочь, которые живут сейчас в разных городах. Недавно, 3 марта у меня умерла жена, с которой мы жили все эти годы.

Теперь я живу один, болею туберкулезом легких уже десять лет. Очень тяжело жить одинокому больному старому человеку, особенно в Украине.

P.S.: Когда праздновали День Победы, всех воевавших приглашали на парад, кроме меня. Было очень больно, потому что меня считали изменником Родины. Только пятнадцать лет назад меня признали Ветераном войны и начали награждать.

Я очень надеюсь на то, что больше никогда не будет войны, что нашим будущим поколениям не придется пережить всего того, что пришлось пережить нам, ветеранам, детям войны, их семьям, их матерям.

С уважением и наилучшими пожеланиями,

Трохимец Сергей Николаевич.

* * * *

Бохна Михайло Семёнович
Украина, Тернопольская обл.
25.11.2005.

Уважаемые доктор Готтфрид Эберле, Эберхард Радзувайт и все члены вашего общества!

С уважением и большой благодарностью обращается к Вам бывший военнопленный Бохна Михаил Семёнович. Ваше письмо и гуманитарная помошь очень обрадовали меня на склоне лет. Я всю свою жиэнь прожил и некому было дела к моей непростой судьбе. Много раз я вспоминал весь ад прожитых лет. Спасибо Вам, что занялись очень полезным делом- поддержкой бывших военнопленных, людей, которые стали заложниками злой судьбы. Со слезами на глазах я читал Ваше письмо и ещё раз уверял себя- мир

не без добрых людей. В моей жизни встречались мне простые немецкие граждане, которые были очень добры ко мне, не взирая на то, что я был им чужой, или даже можно сказать „враг“. Хочется описать Вам небольшую часть своей жизни. Сейчас я живу один, рядом со мной проживает моя дочь Оксана (педагог), которая и обходит меня в мои 86 лет. Жена моя Екатерина вот уже год как скончалась от тяжёлой болезни. Сын мой Степан живёт и работает хирургом в Сибири. Сейчас у меня есть много свободного времени и я описал свою жизнь со дня рождения. Думаю, может кому-то будет интересно прочитать о судьбе человека, который пережил тяжёлую жизнь. Можно бы выпустить книгу, да сейчас не имеем возможности. Дочь занимается этим. А если и не будет так, то внукам наверное будет интересно прочитать о своём дедушке. А теперь о главном: как я попал в плен. Весной 6 мая 1941 года меня, родившегося 10 марта 1919 г., призвали на службу в Армию.Там я учился на шофёра и был рад, что буду иметь такую профессию. Мечталось обо всём хорошем. Но тут 22 июня началась война. Старослужащие забрали машины и уехали на фронт, а нас молодых перевели в пехоту и погнали туда же. Мы были молоды, ещё не умели стрелять- нас бросили против вооружённой до зубов немецкой армии. Фашисты наступали, а мы, не выдерживая атак, всё отступали. Им удалось нас окружить и взять в плен тех, кто ещё был жив. Пригнали нас в местность Опочка Калининской области, загнали во двор. В том доме размещался немецкий штаб. Вдруг ударила наша артиллерия и один снаряд попал в заднюю часть штаба. Оттуда через несколько минут выскочил немец и начал что-то кричать нашему охраннику. Я неплохо учился в школе и понимал немецкий: он приказал нас убить. Немец, охранявший нас, обратился к нам по- польски: „Если хотите спастись-бежите отсюда!“ Мы сразу не поверили, но вовремя поняли, что он нас отпускает. И мы, 6 человек хорошо знакомых между собой, побежали...Но куда? Кругом всё в дыму, рвутся снаряды. Бежали сами не зная куда... Внезапно услышали „Хальт“ и остановились. Нас взял немецкий солдат и привёл к группе других у реки. Опять я понял, как один из них приказал нас расстрелять. Наверно все-таки суждено мне умереть, подумал я. Это было очень страшно, так хотелось жить! Нас повели к большому оврагу возле реки. Немец уже был готов выполнить приказ. Но тут, о Божья сила, подъезжает к нам автомобиль, выходит с него немец, видно большой чин, весь в орденах. Он стал расспрашивать нас, кто мы и откуда, сначала по-русски, а когда мы отозвались на украинском, и по-украински. Спросил, не хотим ли покушать, на что мы ответили, что наилучше хотим жизнь.Он засмеялся-жить теперь будете и повёл нас к кухне, где напоил горячей кавой. Мы поблагодарили его за всё! После этого нас отвели к другим военнопленным и держали так 10дней. Кормили неплохо, а потом посадили в товарняк и повезли в Восточную Пруссию, местность Эбенродэ. Здесь нас ждал лагерь! Большая ровная площадь ограждена высокими столбами 3х метровой высоты с колючей проволокой. Посредине- дорога, а по обе стороны от неё- клетки. Так нас в клетках и разместили, водили на работу нас тоже клетками. Охрана была большая-отсюда уже не убежать. Кормили нас очень плохо.На обед давали капусту, приготовленную вместе со всякими насекомыми. А вечером -одну буханку хлеба на пятерых. Давали крайнему в строю, а он должен был разделить между всеми пятью. Не всегда получалось съесть этот хлеб... Все были молоды: очень хотелось кушать, люди пухли с голоду, умирали. Спали мы как скотина-под голым небом на сырой мокрой земле. Каждую ночь вывозили 600-700 мёртвых, а вечером завозили новых пленных. Когда умирал белый человек, то чёрные могли его съесть, если бы свои не дежурили. Было очень тяжело всё выдержать.Это был ад на Земле. У меня был один знакомый, который знал немецкий язык и работал переводчиком. Он иногда говорил со мной и я учился от него новым словам. Местность, где был лагерь, находилась близко от моря. Здесь часто шли дожди. Мы – худоба сбивались в кучи и так по 100 чел., прижавшись один к другому, стояли и мокли. После дождя мы ложились в образовавшиеся лужи, пили из них воду. Когда утром надо было вставать на работу, мы сначала закрывали глаза и садились, потом открывали глаза и ждали, когда перестанет кружиться голова, а потом уже поднимались на ноги. Я до сих пор не могу спокойно рассказывать об этом -слёзы сами катятся по щекам. Мне тогда было 22 года, так хотелось жить, а смерть каждую секунду поджидала меня. Если бы не случай, что помог мне выбраться из этого лагеря, меня уже давно не было бы в живых …

Я в числе других 600 счастливчиков был перевезён из этого лагеря в другой. В первом лагере я пробыл 3 месяца. Мой номер был 8618.

В новом лагере было значительно лучше. Нас переписали, взяли адреса. Через неделю повезли на сахарную фабрику. Здесь нас помыли, дали одежду, даже пропарили её, замазали нас мазями от разных клопов. Тут было просто хорошо: каждый имел свою постель, бельё, поесть. В первый день, когда мы приступили к работе, мы были так голодны, что с жадностью накинулись на сахар. Но вскоре всё изменилось. Здесь нас кормили 4 раза в день! Когда я впервые встал на весы, во мне было 47 кг. А в конце работы на фабрике я весил 94 кг. Здесь нам понравилось, а работы мы не боялись.Но вскоре завод закончил работу и нас повезли дальше. Потом я попал в лес на работу, где меня оставили до конца войны.

На этом заканчиваю. Усли Вам интересно, в другом письме опишу своё дальнейшее прибывание в Германии. Всего Вам наилучшего.

С уважением Бохна Михаил Иосифович.

Р.S. Примите поздравления с наступающими праздниками. Пусть Бог Вас хранит и воздаст Вам за всё, что Вы делаете. Ещё раз спасибо!

* * * *

Бохна Михайло Семёнович
Украина, Тернопольская обл.
15.01.2006 г.

Добрый день, уважаемые сотрудники Контактов!

Уважаемый Дмитрий Стратиевский!

Письмо ваше я получил, за что очень благодарен. Примите и от меня поздравления с Новым годом, пусть он будет для всех Вас счастливым и мирным. Я рад, что история моей жизни стала вам полезной. Ответить сразу не мог, немного прихворал. В основном болят у меня ноги, суставы, тяжело ходить. Итак продолжу свой рассказ.

После того, как сахарный завод закрыли, нас по 10 человек распределили на другие работы. Я попал на работу в лес. Нас привезли в деревянный лесной дом, вокруг-колючая проволока, чтобы пленные не разбежались. Здесь уже было 82 человека.С нами стало 92-бригада. Кормили плохо. Утром-две скибки хлеба и несладкий чай, в обед- то же, а вечером суп брюквенный. А работа в лесу была тяжёлая. Тех, кто плохо работал, били палкой да ещё не давали есть. Однажды я стал свидетелем страшного события. Парень, который работал вместе с нами, заболел и не мог работать, так его немец на месте застрелил. Помню, звали его Володей...Другим это было в науку и все озо всех сил старались как могли.

Через несколько месяцев конвой поменяли, новые были уже лучше. Они смотрели за нами, но не били.

Вспоминаю один день, это была неделя. Охранник крикнул, что надо наносить воды. Я сразу всё понял и своим сказал. Нас пятеро подошло к нему. Он спросил, кто понимает немецкий, я ответил. Он меня немного порасспрашивал и говорит: „ Пошли со мной!“ Вышестоящий спросил, откуда я, кого оставил на родине. На все вопросы я ему ответил. Тогда он сказал: Завтра ты не идёшь на работу в лес, а будешь здесь в лагере переводчиком!“

Так я два года там и пробыл...Мне было хорошо, потому что я знал немецкий язык. Утром я раздавал наряд, а потом был „завскладом“:у меня была одежда и обувь, которые менял военнопленным, кому что было нужно.

Однажды один военнопленный, его звали Лёня, провинился за что-то. Офицер приказал мне бить его палкой, я отказался. Он очень рассердился моему неповиновению и сказал, что на завтра я опять пойду работать в лес. В строю стоял один парень с Ивано-Франковска Семенчук Степан. Офицер дал ему палку и тот начал бить Лёню. 25 палок да так, что он не мог встать. С той поры Стёпа стал полицаем, однако на работу ходил как все.

Наступил 1943 год, Гитлер отдал приказ освободить из-под конвоя пленных родом с Западной Украины. Нас восьмерых освободили, но не от работы. Предоставили квартиру в деревне Грос Даглют, за 10 км от лагеря.

Как-то лесничий сказал мне, что хочет меня отправить на курсы бензопильщиков:“ Мы сможем больше зарабатывать и легче будет работать. Язык ты знаешь хорошо.“ Он дал мне адрес и я поехал сам в Неурофен. Здесь было очень красиво, чисто. Утром подъём, физзарядка, кушать хорошо и к науке. Курсантов было больше 20. Всё было на немецком языке, но это не помешало мне окончить курсы на отлично. Через шесть недель я возвратился назад. В лесу не было такой пилы, на какую я учился. Лесничий дал мне доверенность и деньги, и я поехал в Гамбург за её покупкой. Так я стал бензопильщиком. Поработал я немного, а лесничий мне предложил научить кого-то другого на пиле работать, а самому переходить на работу лесника. Я выдавал дрова, назначал, где и что пилить. Здесь мне было хорошо. Я не был голодным и деньги были. Тут и застал меня конец войны.

Я очень обрадовался, что наконец-то смогу увидеть маму и папу. А лесничий мне советовал: „Михал, оставайся здесь, тебе тут неплохо: свежий воздух и работа нетяжёлая.“ Но я подумал, все приедут домой, а меня мои родители не дождутся.

Нас освободили американцы, многие мои друзья поехали в Амарику. Я тоже мог- у меня там была родня по отцу- но я этого не сделал.

В июне (1945) начали уезжать военнопленные домой и я тоже решил ехать. Немец нас загрузил на прицеп и трактором подвёз к границе, к реке Эльбе. На мосту стояли солдаты, спросили, какой мы национальности, и пропустили.

Переехали мы через мост, нас встречал военный оркестр, музыка, радость-мы едем домой! Здесь нас сгрузили, а до Стёпы -полиция: подошло двое и увели его.Мы разговорились с другими. Возвращаются те двое, спрашиваем их, где Степан. Они ответили: „Собаке-собачья смерть! Мы его убили и кинули в канал.“

Так нас насобирали немного. Подходит к нам военный и говорит, что нам рано ещё домой, надо послужить ещё в Армии. Через несколько дней мы получили приказ идти пешком на Родину.

Так наш 7ой отдельный батальон начал свой поход. Утром мы получали суп, на обед несколько сухарей, вечером-там, где ночевали.В основном мы ночевали в лесу. Каждый день мы проходили 65-70 км и через 6 недель прибыли в Беларусь, город Брест-Литовск. Там мы пробыли несколько дней и узнали, что дальше идём на войну с Японией.

Вот и приехал домой...Страшно стало-не убили меня немцы, так японцы добъют.

Нас посадили в товарняки и повезли. Кормили плохо, на вокзалах женщины продавали какие-то лепёшки, но денег у нас не было. За две недели мы добрались до Урала, город Кизель. Тут нас выгрузили и сказали, что дальше мы не поедем, потому что война уже закончилась: Америка сбросила две атомные бомбы на Японию и та капитулировала.

У нас есть задание отстраивать свою Родину, которую разрушила война.

Так я попал в шахту №6 им. Жданова. Работа была тяжёлая, мне не по душе, да и кормили нас плохо.

Однажды я увидел объявление, что требуются портные. И рискнул, хотя мало умел шить, но фуфайки я строчить умел. За смену надо было сшить 6 фуфаек или 9 штанов. Меня взяли и это дело я полюбил. Здесь научился шить костюмы, пальто, что позднее мне очень в жизни пригодилось. После смены можно было шить что-то и для себя. Я стал неплохо зарабатывать, даже появились излишки.

Но всегда мучила меня одна мысль: как же добраться домой, к родным. Здесь была зона и уехать отсюда было невозможно. Поехав в командировку на сенокос в г.Новосибирск, решили мы с одним товарищем с Волыни сесть на товарняк и уехать домой. Долго и сложно нам было это сделать, но мы таки уехали. И я добрался с большими трудностями домой.

В деревне было очень страшно, в лесах ходили бендеровцы- первое время я тихо сидел дома и не высовывался. Позднее пошёл в район и встал на учёт. Началась моя тяжёлая жизнь...

Всё сложилось бы иначе, если бы я поехал в Америку или остался в Германии... Но от судьбы не убежишь …

На этом заканчиваю своё письмо.

До свидания! Всего Вам самого лучшего.

С уважением Михаил Бохна.

* * * *

Эренбург Илья Зельманович, Россия, Москва
12.03.2008

Здравствуйте уважаемые господа!

Сердечно благодарю Вас и всех членов Вашей общественной организации за столь внимательное отношение к нам, бывшим военнопленным и узникам концлагерей, пережившим все ужасы войны, истязания и унижения плена, голод и смерть. Ваши сопереживания за причинённые в войну страдания мне вполне понятны и лично у меня к народу Германии нет зла и ненависти. Немецкому народу тоже пришлось многое пережить за время фашистского режима. На Вашу просьбу коротко сообщаю.

В сентябре 1941 года я был ранен и в бессознательном состоянии оказался в плену. В течение двух с лишним месяцев меня вместе с остальными пленными перегоняли из одного лагеря в другой на территории Беларуссии и Польши. Лагеря представляли собой открытую территорию без каких -либо построек, окружённую колючей проволокой. Мы были полураздеты, на нас было только нательное бельё. У нас не было посуды, да и кормили не каждый день, и на всех не хватало.Многие мои товарищи погибли от холода, голода и от пуль, выпущенных развлекающимися на вышке охранниками, которые стреляли в нас как по мишени. В целях безопасности я назвался Лебедевым Ильёй Захаровичем и под этой фамилией был до возвращения в ряды Советской Армии. В декабре 1941 года меня привезли в Германию под город Кюстрин, в лагерь «III-C», где мне повесили нагрудный знак 15624 и направили в так называемый «лазарет»,расположенный внутри лагеря и отгороженный от остальных блоков двумя рядами колючей проволоки. В «лазарете» было 8 бараков: 2 барака для службы лазарета и 6 для размещения больных, по 250 человек в каждом. Меня разместили в барак «С», где инфекционные больные и раненные находились вместе.Медицинскую помощь не оказывали. На нас проводили эксперименты. Вводили шприцем в левую грудную мышцу и в вену какие-то препараты. Каждую неделю мы сдавали по 2-3 пробирки крови, а один раз в месяц у нас брали кровь до 1 стакана. За время пребывания в «лазарете» я перенёс сыпной и брюшной тиф. В лазарете царили холод (окна запрещалось закрывать и ежедневно увлажнялся пол), голод (утром давали желудевый кофе, в обед «суп» из неочищенной брюквы на воде). Хлеб выдавался по норме 1 буханка на 12 человек в день. По ночам зверствовали два немецких охранника, которые за надуманные нарушения забивали «штрафников»-больных, а утром санитары выносили мёртвые тела. В целях ещё большего увеличения смертности в «лазарете» оборудовали специальную комнату, где замораживали ещё живых «штрафников». Смертность в «лазарете» была очень высокой. Наконец, в марте 1942 г. началась выписка «выздоровевших» больных, а проще говоря, выживших. Нам на левой руке налололи номер, соответствующий нагрудному знаку и зачислили в рабочие команды лагеря. Я был назначен на работу в баню. Баня служила санпропускником для вновь поступающих пленных и постоянно обслуживала как и постояннопроживающих в лагере, так и приклеплённые к лагерю команды работающих на фабриках, заводах и сельхозфермах. Я должен был обслуживать душевую с последующей дезинфекцией. Душевая и комната для санобработки представляли собой маленькое помещение, где ежедневно по 16-18 часов, а иногда и сутками, приходилось дышать тяжёлыми парами, исходившими от грязных тел и едких дезинфицирующих растворов. При этом мне, как и другим работникам бани запрещалось покидать свои рабочие места в течении всей смены, а также вступать в разговоры с пленными, не работающими в бане. Так я проработал до сентября 1944 года. В сентябре 1944го меня и моего напарника арестовали за то, что мы вступили в недозволенный разговор с прибывшими из штрафного барака пленными, и отправили на каменный карьер, который размещался под Берлином, в местечке Рюдэрсдорф. Мало кто мог выдержать это наказание и не умереть. Мне приходилось киркой отбивать каменные глыбы от скалы, измельчать их, грузить в вагонетку ёмкостью 0,75 куба и отвозить её до подъёмника. Норма у нас была 35 вагонеток на двоих в смену. За невыполнение следовало наказание розгами. К концу ноября 1944 г., доведённый до полного изнеможения я должен был погибнуть. Но меня спасли двое. Русский военнопленный доктор Синяков Георгий Фёдорович, который начал работать в лазарете, и немец-переводчик капрал Гельмут Чахер. Благодаря им меня перевели обратно в лагерь и поместили в отдельный бокс для больных туберкулёзом, куда немецкий персонал старался не заходить. Всё это стало возможным потому, что к концу 1944го изменилось положение на фронтах, и нам, пленным, сделали послабления. Так появились первые русские врачи из числа пленных, хлеб стали давать ежедневно из расчёта 1 буханка на 6 человек и др. В марте 1945 года я бежал, соединился с передовыми частями Советской Армии. Закончилась война, я демобилизовался и возвратился домой. Завершил прерванную из-за войны учёбу и работал на заводе до выхода на пенсию. В 2007 году мне исполнилось 90 лет. Я живу с женой. В июне 2008 нам исполнится 60 лет совместной жизни. У нас есть сын, он со своей семьёй живёт отдельно. У них две взрослые дочери. Все они имеют высшее образование, работают, с нами постоянно общаются, помогают.

С уважением, Илья Эренбург.

* * * *

Грищенко Александр Алексеевич,
Украина, Луганская область
23.08.2005

Краткое сообщение о прошедшей жизни в фашистском плену за период времени с декабря 1943 года по февраль 1944 года

Огромная территория, огороженная несколькими рядами колючей проволоки, оборудованная вокруг охранными вышками, на которых размещались охранники, вооружённые пулемётами и автоматами, и специально обученные собаки-овчарки. Внутри этой территории разместились несколько десятков больших бараков вместимостью до 250 человек в каждом. Ворота-пропускник с надёжной службой СС и далее здания, в которых размещалась служба охраны. Вот так внешне выглядел концентрационный фашистский лагерь для Советских военнопленных. Мы, Советские военнопленные, были одеты в поношенную, поштопанную и перекрашенную в синий цвет форму немецких солдат. Вместо обуви- деревянные выдолбленные колодки, так что в такой обуви далеко не уйдёшь. Учёт обитателей коцлагеря производился не по фамилиям, а по номерам. У каждого из нас на шее висел жестяной номерок. В концентрационном лагере был заведён такой режим: утром, среди дня и вечером проводилась номерная перекличка присутствия каждого из нас. Это сопровождалось в зависимости от настроения молодчиков из гестапо и СС, часто просто для развлечения, побоями плётками и травлей собаками. Специально выдрессированные овчарки набрасывались на неугодных и нередко перекусывали горло... Питание выдавали один раз в сутки: 200 г из каких-то отходов приготовленного «хлеба» и поллитра водяного«супа»с 2-3 кусочками брюквы. Вот такой дневной рацион был установлен Гитлером, Геббельсом и другими наци для Советского узника. Как Вы думаете, долго ли можно протянуть на таком питании? А потому уже через месяц мы стали доходягами. В ночное время с целью «контроля» в бараки захаживали пьяные молодчики из гестапо или СС, обычно втроём-четвером, вооружённые автоматами, с овчарками. Они ходили по бараку, наигрывая на губной гармонике, с весёлым хохотом скользили светом фонариков по 4х-этажным нарам и непредсказуемо пускали автоматные очереди.В результате утром вывозили по 10-15 трупов. Такой режим проводился ежедневно. Спустя некоторое время начались ежедневные отправки из лагеря. Куда? Никому неизвестно и по лагерю поползли слухи, а куда в действительности никто не знал.Однако потом стало известно, что проводилась сортировка: тех, что покрепче отправляли на работу, а доходяг в крематорий- таким путём разгружался этот концлагерь. Мы, доведённые до почти безсознательного состояния, были рады и такой перемене, лищь бы вырваться из этого заклятого места. В один из дней в такую группу отправки удалось попасть и мне. Слава Богу, в крематорий я не попал, а в группу для отправки на работу в Норвегию. Это произошло в конце февраля или в начале марта 1944го. Нас погризили в один из трюмов корабля, отправлявшегося из Гамбурга в Норвегию. Такая была плотная загрузка, что, если сел, то уже трудно было подняться или, если встал, сесть было уже негде. При естественной надобности испражниться передавали парашу очередному нуждающему и он вынужден был сидеть на ней до тех пор, пока не потребуется следующему, и т.д. Корабль шёл к месту назначения трое суток с учётом стоянок по непонятным нам причинам. Нам дали при загрузке по буханке хлеба-до места назначения мы из питания больше ничего не получили. После прибытия в Норвегию я попал с группой других в населённый пункт Лаксельер на строительство оборонительных рубежей. Мы копали траншеи для прокладки кабелей связи ьежду дотами, дзотами и бункерами. Работа была изнуряющая, по 12 часов в сутки. Питание слабое двухразовое: утром и по возвращении с работы суп с треской и 400г хлеба. Охрана состояла из солдат, призванных при тотальной мобилизации Гитлера, т.е.- лица, непригодные для военной службы. Однако и они были настолько агрессивны и жестоки по отношению к нам, что часто ни за что могли избить прикладом винтовки, при этом говоря, что русские уже оккупировали территорию, где стоит родительский дом. Под конвоем по дороге на работу нам часто приходилось встречаться с немецкими заключёнными, их конвоировали навстречу нам. Одеты они были в отличие от нас в полосатые робы и работали, как и мы. Разговаривать нам между собой запрещалось, иначе можно было получить прикладом или пулю в лоб. Мы приветствовали друг друга жестом рук. Так проходила наша жизнь в Норвегии с марта 44-го по май 1945 года, т.е. до конца войны. Рубежи, которые мы строили, Слава Господу, не потребовались- немецкий гарнизон капитулировал без боя англичанам …

Я, солдат, бывший военнопленный, испытавший страшное горе войны и фашистских лагерей, обращаюсь к нынешнему поколению людей Германии:

Пожалуйста будьте бдительны, берегите мир, не вступайте ни в какие агрессивные союзы! а нынешних политиков прошу:

решайте все вопросы мирным путём, берегите мир, завоёванный такой дорогой ценой, иначе Вас накажет сам Господь-Бог!

От всей души желаю Вам всем счастья, здоровья и благополучия!

С уважением к вам бывший военнопленный СССР Грищенко Алексанр Алексеевич, 1924 г. р., проживающий по вышеуказанному адресу.

* * * *

Грищенко Александр Алексеевич,
Украина, Луганская область
29.01.2008.

Уважаемый Дмитрий Стратиевский!

Вот уже поистине нежданно-негаданно, сегодня 28.01.08-г. получил от имени Вашего коллектива Контактов поздравительное письмо с наступившим Новым 2008 годом и самыми наилучшими пожеланиями. На минуту представьте себе моё моральное состояние. От всей души и чистого сердца благодарю Вас и весь Ваш коллектив за Высокое по отношению ко мне внимание. Прочитав Ваше поздравительное письмо, я получил высокое моральное удовлетворение и заряд радости и бодрости. Спасибо Вам и Вашему коллективу, желаю Вам всем крепкого здоровья и самого высокого уровня контактов со всеми гражданами доброй воли. Успехов Вам в вашей благодарной работе.

С уважением к вам.

Грищенко Алексанр Алексеевич.

* * * *

Климов Лазарь Владимирович, Россия, Липецкая область
10.02.08.

Уважаемый Еберхард Радзувайт!

Пишет Вам дочь бывшего военнопленного Климова Лазаря Владимировича.

От имени моего отца, с его позволения, я опишу вам его рассказ о его жизни.

«… мне уже 96 лет. В семье моей матери было семеро детей. Отец умер в делёком 1933 году.Уже с восьми лет я начал работать-помогать семье. С годами подрастали мои сёстры и братья, улучшалось благополучие семьи. … но всё перечеркнула война.

Уже в 1939 году я участвовал в боях с Финляндией. Из 35 молодых солдат из моего села домой вернулись только 10 человек. Не успев сделать что-то для семьи, помочь ей, 19 марта 1941 года я снова был призван в армию. Дома остались жена и двое крохотных детей.

Наш 193ий отдельный сапёрный батальон находился в Литве, в 4ёх км от западной границы. В ночь на 22 июня 41 года мы одни из первых приняли наступление гитлеровских войск. От взрывов гудели земля и воздух. А в 4 часа утра была объявлена война. Отстреливаясь, мы отступали к лесу. Кончились патроны, продукты, не было воды. На десятый день оставшиеся в живых солдаты были окружены и взяты в плен. Раненных увезли, а остальных построили и погнали. Когда дошли до места назначения, всех поселили в бараки. Осенью 41го переправили в лес. Это было недалеко от города Eisenstein. В лесу для пленных были приготовлены площадки, где деревья были вырублены.Всё вокруг было обнесено колючей проволокой. Охраняли нас солдаты с овчарками. Осень. Дождь. Холод. Мы под пнями по три человека вырыли норы и там прятались. От тифа, болезней, голода умирали сотнями. От голода пленные сходили с ума. Каждый день мы ждали смерти. Ежедневно нас гоняли на работу. Мне пришлось работать на каменоломнях, строить дорогу, корчевать в лесу пни, работать на шахте в городе Катовице. Однажды в шахте произошёл обвал. Я чудом остался жив. Нас успели откопать. Внешне мы были похожи на ходячие скелеты. Но и немецкие солдаты по-разному относились к нам. Не любили нас те, кто по-старше. Молодые, напротив иногда даже делились своим пайком. Из шахты дважды делал побег, но неудачно. В результате по девять дней в гестапо, где жестоко били, травили собаками. Вот так в неволе я провёл долгих четыре года. Были мы в Польше, Чехословакии, Германии. И только 1 апреля 1945 года нас освободили. Нас запугивали, что вРоссии пленных расстреливали. Некоторые оставались за границей. А меня дома ждали жена и детки.Я жил только родными.

Вот так и обошла смерть меня стороной. Всё, что пришлось испытать мне, хватило бы на 10 человеческих жизней.

На войне погибли два моих брата. После войны полтора года ещё служил в армии. Домой вернулся 8 ноября 1946 года. До 1976 года работал в колхозе в животноводстве. Имею две медали «Ветеран труда». У меня четверо детей, семеро внуков и четыре правнука. Учиться мне не пришлось, но книжки по-тихоньку читаю. Правда, больше военные и исторические. Слушаю радио, смотрю передачи по телевидению. У меня хорошая память.

За что-то подарил Бог мне такую долгую жизнь, наверное, немного на мне грехов …

Желаю всем, чтобы наши дети, внуки,правнуки никогда- никогда не видели бы войну.»

Жизнь моего отца- это жизнь простого русского крестьянина, которая прошла в нелёгком труде. Их поколение выстояло и пережило голод, войну, смерть. Нам, их детям и внукам, надо спешить научиться у них мудрости, терпению, человечности. Пройдя все ужасы войны, отец не сломался, не озлобился. Он общителен, любит людей. Он никогда не жаловался на свою судьбу, принимал её такой, какой она выпала на его долю.

С уважением к Вам мой отец, Климов Лазарь Владимирович, и я его дочь, Скляренко Антонина.

* * * *

Сазонов Борис Александрович, Россия, Московская область
23.03.2008.

Уважаемые господа, Эберхард Радзувайт и Дмитрий Стратиевский!

Сазонов Борис Александрович успел получить Ваше письмо и оценить его по достоинству.

Отец умер 4 марта 2008 года.

Вы дали ему возможность испытать чувство гордости в момент, когда ему было очень тяжело. Уважение и сопереживание очень важные составляющие в общении людей- они исключают вражду и войну.

Спасибо простым немцам! Спасибо Вам за Вашу работу! Русские умеют помнить добро.

Теперь о Вашей просьбе рассказать о переживаниях солдата на войне.

О войне отец говорил очень мало, только отрывочно, о моментах, которые пережил особенно остро. В октябре 1941 г. ему было 17 лет. Отличительной чертой его характера была доброта, в подтверждение-случай из жизни. Ему было 16, в доме -отличное охотничье ружьё моего рано умершего деда. Чтобы похвастаться перед мальчишками, он взял ружьё и пошёл в лес. Там увидел зайца, вошёл в азарт и свистнул. Косой поднял ушки, встал на задние лапки и замер... Стрелял мальчишка очень хорошо, но убив заяца, испытал не радость, а потрясение от содеянного. Может, поэтому он много лет не мог забыть лицо своего первого немецкого солдата, которого увидел в прицеле «максима» будучи первым номером пулемётного расчёта. Солдат был очень молод, красив и должен был жить! Ещё... Военнопленные солдаты за колючей проволокой. Раненные, голодные, измученные. Приходят женщины и тайком бросают за колючую проволоку хлеб. Немецкий часовой отворачивается и делает вид, что ничего не замечает... С тех пор уважаю немцев. Отец никогда не обвинял немцев, и даже наоборот, с его подачи я уважаю немецкую точность, аккуратность и немецкую работу,в чём бы она не состояла. Будь это сарай в деревне, построенный немецкими военнопленными- отличная работа, садовые вилы- мною много лет любимый инвентарь или обожаемые мною кофточка и юбка из детства. Если у меня есть выбор- я всегда выберу только немецкую вещь. И ещё о войне... Два эпизода... Из шести человек вокруг на нарах в бараке для военнопленных он остался один. Пятеро умерли от туберкулёза. Их привели в баню, и он видел, как на ногах солдата от костей отваливаются куски отмороженных стоп и остаются голые кости.

Сам отец попал в плен вместе с госпиталем. У него не было пальцев на ноге и торчали кости на их месте. Бабушка получила похоронку и ,как водится его заочно отпели. А в 1949 ом, когда он вернулся после проверки уже из советского лагеря и бабушке сказали, что Борька идёт по улице, ей отказали ноги и она на коленях ползла из подвала, где перебирала картошку.

Потом, после войны его нога долго гнила, предложили ампутацию. Ногу спасли моя бабушка и моя мать, врач-специалист по костному туберкулёзу. Это были две главные женщины в его жизни, но это уже другая история...

40 дней после смерти отца , по нашему православному вероисповеданию,мы вспомним поминанием 12 апреля. До этого считается, что душа умершего находится ещё в доме...

С благодарностью и уважением дочь Сазонова Бориса Александровича-

Сазонова О. Б.

Прилагается ксерокопия похоронки.

* * * *

Ткачук Георгий Иванович, Россия, Tульская область
08.06.2008.

Здравствуйте, дорогие друзья из далёкой страны Германия!

Получив Ваше письмо и в подарок 300 евро, я заплакал от счастья, что есть такие люди, не забывшие нас. Раньше я и подумать не мог, что получу такое дорогое послание. В немецком плену я был более 60и лет тому назад и не дай Бог кому-нибудь ещё перенести такое.

В плен я попал под Севастополем, ранило меня в левый бок и контузило. В том сражении погибло много, очень много моих товарищей. Бои были неравные, мы были плохо вооружены: одна винтовка на двоих. Когда погибал солдат с винтовкой, её подхватывал другой … Да и подготовки надлежащей не получили, не успели, не было времени. Очнулся я уже в плену, как попал туда-не помню. Товарищи, как могли, перевязали рану, из ушей постоянно текла кровь. Но самой главной моей мыслью было- бежать! Нас так воспитывали- настоящий солдат, защитник своей Родины не может и не должен попасть в плен. Я бежал, но не удачно, т.к. был сильно слаб. Потом меня привезли в Германию, в город Мерциг. Работали мы на известковом заводе. Рассказываю это сейчас и плачу. Вынести все издевательства, непосильно тяжёлый труд мне помогла молодость. Ведь, когда началась война, мне было всего 18 лет. Но тогда мне вообще не верилось,что выживу. Но хочу сказать вот ещё о чём. Несмотря на то, что мы работали как рабы (кормили плохо, одеты были в рваные тряпки), всегда чувствовалось человеческое отношение к нам, русским пленным, местного немецкого населения. Они нас подкармливали, приносили тёплую одежду. Очень часто к воротам нашего завода приходила женщина с маленькой девочкой. Я был самый молодой из пленных, она всегда давала мне хлеб с салом. Как потом выяснилось, её сын тоже был в плену в России. Когда я немного научился говорить по-немецки, то объяснил ей, что очень надеюсь, что её сыну тоже кто-нибудь поможет и он вернётся домой. Спасибо ей огромное, если бы она знала, как она напоминала мне мою маму!

И сейчас, хотя прошли десятилетия, я с благодарностью вспоминаю простых немцев, которые тоже пострадали от этой войны, как и народы нашего тогда ещё нерушимого Союза.

После окончания войны перенёс, как и другие военнопленные, ещё один удар. Нас в Советской стране считали предателями Родины. И сразу же из Германии меня отправили не домой, а в Киргизию, куда осудили на 10 лет временного поселения. Дорогие мои друзья, много лет я считал себя не защитником Отечества, а предателем Родины. Только сейчас я понимаю, что ни в чём не был виноват, попав в плен раненным. Сейчас я уже совсем старый, плохое зрение (перенёс операцию на глаза), хожу с палочкой. Это письмо вам пишет под диктовку моя правнучка.

Ваше письмо- огромный подарок для меня. На эти деньги я купил слуховой аппарат, который давно мне был нужен. Но самое главное для меня- это ваше внимание.

Спасибо огромное Вашему Обществу, Вы занимаетесь очень важным и нужным делом.

И хотя эти воспоминания заливают слезами мои глаза, на седце у меня очень легко, я забыл все плохое и могу умереть спокойно.

Пожалуйста, передайте спасибо всем людям, пожертвовавшим деньги нам, бывшим военнопленным.

А также спасибо и искреннее прощение всем бывшим немецким солдатам — они были солдатами своей страны и выполняли свой долг.

С наилучшими пожеланиями Ткачук Георгий Иванович.

* * * *

Россия,
Волгоградская область,
Калимулла Садритдинович Аюпов..

(Сохранены оригинальная орфография, стилистика и пунктуация)..

Уважаемое общество КОНТАКТЫ – KONTAKTE.

Я получил от Вашего общества компенсацию – 300 евро (в рублях). Сердечно благодарю за Вашу заботу. Большое Вам спасибо лично от меня и от моей семьи.

Мое детство прошло в простой крестьянской семье. Окончил 7 классов сельской школы. Работал в колхозе. В 1939 году призвался в ряды Красной Армии. Служил на Дальнем Востоке в пограничном с Японией городе.

В апреле 1941 года нашу дивизию перебросили на Запад, в числе которых была и наша рота. По прибытию на основное место дислокации в составе этой дивизии мирно прослужили почти полтора месяца. В сентябре 1941 года ждали демобилизацию. Но этого не произошло. 17 июня 1941 года по тревоге выстроили на исходное положение, объяснив, что едем на учение, но сколько это будет продолжаться никто не объяснил. И вот по пути следования 22 июня 1941 года ровно в 4 часа наши передовые заставы вступили в бой с немецкими частями. Наше сопротивление оказалось слабее, начались плановые отступления. Отступив до Киева, обороняли Киев. Пока мы находились в обороне Киева, наши части были окружены немецкими частями, и мы оказались в кольце.

Командование по радио передало: „Спасайся кто как может!“. Группами пошли искать пути выхода из окружения. Шли осенние дожди с небольшими морозами, шинели примерзали к телу. Больше шли на прорыв в ночное время. И вот наткнулись на немецкие засады. С этого момента я считал себя обреченным на неволю.

О жестоком содержании военнопленных вам известно, описывать не буду. Возили нас по разным лагерям военнопленных, использовали на различных работах. Давали нормы. При приближении частей Красной Армии немецкое командование начало увозить пленных. Тех, которых не успевали вывезти – части Красной Армии освобождали. В этой зоне оказался и я.

Забрали органы КГБ на проверку. Каждый день водили на допросы - „Почему я попал в плен?“, „Почему не покончил с собой?“. После долгих допросов отправили в г. Харьков. Теперь в свои лагеря (П.Ф.Л.).

Конец войны встретил в лагерях П.Ф.Л. в г. Харькове. Я радовался как весь мир. Но нам не суждено было радоваться в неволе.

В июне 1945 года погрузили в эшелоны и отправили в сторону востока. Привезли в город Ленинабад (Таджикистан). Опять „ПФЛ“. Конвоировали на работу и обратно в лагерь. И так два года без суда, без обвинения держали за колючей проволокой.

В 1947 году освободили. Дали бесплатный билет на проезд домой в г. Сталинград. Деньгами ни одного рубля. Естественно это осложняло мое положение.

Мы с супругой живем на левом берегу Волги, напротив Волгограда, в частном доме с печным отоплением. На те деньги, что Вы прислали, я купил две тонны угля, на остальные лекарства. Мне 87 лет, супруге 81. Получаем пенсию как все российские пенсионеры. С пенсией задержек нет. Мы оба инвалиды. У супруги высокое давление и головные боли. Мы с супругой вырастили троих детей. У каждого свои семьи, свои заботы. Дети часто нас проведывают.

Мы мусульмане, верующие. За то, что Вы о нас позаботились, дай Аллах Вам здоровья и благополучия! Пусть Аллах сбережет Вас, Ваши семьи и близких от несчастных случаев, от всех бед. Еще раз большое Вам спасибо. Будьте здоровы.

С уважением Калимулла Садритдинович.
31 января 2006 года..

* * * *

Россия,
Московская область, г. Алексин.
Василий Николаевич Тимохин
(1912 – 2003).
Написано 10 ноября 1944 года
в лагере для военнопленных..

(Сохранены оригинальная орфография, стилистика и пунктуация)..

Раскинулся лагерь для пленных
В лесу, средь дубрав вековых,
Там штатских людей и военных
Отряд стережет часовых..

Ограда высока и проволки ряд,
Кругом разложили капканы,
Нигде не пройти сквозь немецкий отряд,
Вдобавок болят еще раны..

Наверно, судьбою предсказано нам
Навеки расстаться с роднею,
Отдать себя в жертву подземным червям
И не быть любимым семьею..

Уже третьи сутки не евши сидят
Солдаты, друзья, командиры.
Забыли про пищу, отбросы едят
И слезы текут на мундиры..

Кто знает про запах баланды в плену,
Про чай, про корку гнилую,
Смертельных ударов палкой в скулу,
Тот жизнь не забудет былую..

Бывало, с консервною банкой в руках,
А то и без нее, в пилотку,
Баланду получишь и сразу в барак,
Ждешь палки, сам смотришь в сторонку..

А лагерь большой, до семи корпусов
Людьми все там полны, набиты.
Там пленных стоны и шум голосов
Судьбою и сердцем разбиты..

В бараках холодных там ползают вши,
И люди опухли на нарах.
А немцы приходят и бьют все подряд,
По телу открытому раны..

А землю злодейску мотыгами бьют,
Немецкую землю сырую.
Для брата готовят убогий приют,
Стоят, наклонясь головою..

Зачем ты, судьба, к тому привела,
Что страшно на свете нам жить,
И в руки фашистам ты нас отдала?
Как вспомнишь, так сердце болит..

Напрасно возврата на родину ждут,
Из мертвых никто не воскреснет.
Живые, наверно, все тоже умрут,
Но в истории будут известны..

* * * *

Жизнь, страдания и боль души.

Украина,
Ровенская область,
Радивиловский район,
село Заричне, Иван Вакулович Жулинский

(Перевод с украинского; при переводе дополнена пунктуация).

Немецкий плен. Фарфоровая фабрика, Нойхаус. Копали траншеи под бараки, кормили [нас] вареной репой с солью. И так истощили [нас], что остались кости да шкура, и вот из 60 пленных осталось только 30 в живых. Этих оставшихся перевезли в Зонеберг, на фабрику «Генрих Коп». Там [я] работал по 12 часов у пресса, с онемевшими ногами и голодный. Эти издевательства вынудили совершить побег.

В ночную смену мы двое исчезли с фабрики. Ночью переплыли поток. Светало, [мы] залегли в картошке и так лежали целый день.

Настал сумрак ночи – в дорогу. Утром мы увидели яблоньку с обильными плодами на ней и на земле, очень вкусные были плоды. Мы были рады. Набрали с собой и снова в дорогу. Леса, леса. Идешь и думаешь: почему я тут? Кому что должен? Разве что на груди и плечах клеймо «SU» и цена души 100 марок?

Светало, мы стояли за лесом и смотрели вдаль..

Гасла утренняя звезда над полями,
Ночь торжественно опускалася вниз.
Мы смотрели в далеку дорогу,
В голубую небесную высь..

Мы смотрели на голубое небо, на леса, на природу, от которой невозможно оторвать глаз. И хотелось жить и жить. И снова в дорогу, а в душу постучала тревога. Мы прошли немного. Крестьянин ехал на волах, увидел нас, бросил волов и за нами. Волы пошли [дальше], и он вернулся к волам. Мы ускорили шаги, чтобы добраться до леса. И вдруг – глубокий ров, в нем женщины и два солдата сгребали сено. При нашем появлении они встрепенулись: мы смотрели на них, а они на нас. Мы рванули в лес. Но солдаты нас догнали. Через некоторое время приехал полицай на мотоцикле. Вытащил цепи, замки. Руки нам закрутил назад, связал цепями и запер замками. И приказал идти вперед, а сам [ехал] на мотоцикле сзади с наганом в правой руке. Мы идем медленно, утомленные, замученные. Идем и смотрим в небо..

Якби мені крила,
Піднявся б я в небо,
За синії хмари.
Немає там власти, немає там кари. .

[Не совсем точно переданный отрывок из стихотворения Тараса Шевченко «Сон» – прим. перев.]..

Через некоторое время появились двое конвойных. И нас – на поезд и повезли на ту же самую фабрику, чтобы показать пленным, что [нас] словили. На руках от цепей остались раны и засохшая кровь.

Издевательства, смерть и ад.

Бросили нас в подвал, где стояли нары и четыре дощечки на них. Мы могли только сидеть и сидя спать, и ноги немели и так хотелось, чтобы ночь сменилась днем, чтоб вдохнуть свежий воздух и солнце своей теплотой коснулось души.

Днем – издевательства, допрос, отпечатки пальцев. И хотелось, чтобы пришла ночь, чтоб отдохнуть от этих пыток. Трое суток казались годами.

[Хотелось,] чтоб Бог не подавал сил, чтоб мы не остались в живых. Хотя мы Бога мало знали, потому что жили в Империи зла. Моего отца раскулачили, все разворовали. Мне нигде ходу не давали – сын кулака!

Дальше нас на работу водили отдельно, двое конвойных с нами. Мы копали траншею от фабрики до кухни, где две немки варили пленным еду. Они узнали нас и позвали конвоиров на кухню, а одна из них насобирала в свой фартучек вареной картошки и сыпнула нам. Как мы были рады! Съели с шелухой. Мы очень благодарили этих женщин за то, что они подкрепили нас.

Я перестаю писать. На глазах слезы.

Из Украины [я]. Для меня и жены наступили тяжелые дни и годы, когда нет радости. Жена после двух операций, а я плохо слышу и вижу, живем вдвоем в хате. .

Годы мои улетели
Вместе с журавлями.
После себя оставили
Лишь горькие пятна,
Пятна страданий. .

А родился я – Черкасская область, село Водное, 1921 года рождения. Там, где был голодомор в 33-м году и смерть косила людей..

С уважением к Вам, Жулинский Иван Вакулович.
Май 2005 года.

* * * *

Украина,
Полтавская область,
Мыкола Йосипович Кузьменко..

(Сохранены оригинальная орфография, стилистика и пунктуация)..

Уважаемое общество Контакты-Контакте!

Глубокоуважаемые Хильда Шрамм, Эберхард Радцувайт!

Прежде всего я хочу горячо поблагодарить Вас за денежную помощь, которую Вы мне оказали. Честно говоря, эта помощь была для меня очень неожиданной, поскольку я уже абсолютно потерял надежду как на украинское, так и на немецкое правительства, которые бы со справедливостью и пониманием отнеслись бы к моему положению.

Эта помощь была для меня крайне необходима как раз сейчас, когда я очень тяжело болею, в феврале 2004 года мне сделали операцию по поводу аденомы предстательной железы. Все расходы в больнице я оплачивал 100% сам, несмотря на то, что я инвалид войны 2-ой группы. Вот такое, дорогие мои, у нас реальное отношение к ветеранам и инвалидам войны, хотя громких заявлений и пустых деклараций в канун очередного Дня Победы звучит много. Например, чтоб не быть голословным, я как ветеран и инвалид войны должен давно получить телефон, но мне постоянно отказывают, ссылаясь на технические возможности. Это неправда, так как телефонная линия проходит под стеной моего небольшого дома. Для того чтобы мне поставили телефон, который мне очень необходим, я должен заплатить более 5 тысяч гривен, что для меня абсолютно невозможно при пенсии в 302 гривны.

Уважаемые господа Хильде Шрамм и Эберхард Радцувайт, когда я получил Ваше письмо у меня появились на глазах слезы. Я сразу подумал, неужели в далекой Германии, через 60 лет нашлись люди, которые хотят хоть чем-нибудь помочь.

Мне даже не верится. Это возможно только с господнего благословения. Я никак не могу понять, почему мне отказали в выплате компенсации, ведь я работал на шахте, как и остарбайтеры. Тем более что условия в которых я находился были куда ужаснее, чем условия остарбайтеров.

А теперь, по Вашей просьбе я напишу свои воспоминания о моем пребывании в плену.

С сентября 1940 года я служил рядовым в 6-ом артиллерийском полку тогдашней Советской армии, потом стал сержантом. На фронте, когда началась война был пулеметчиком. В сентябре 1942 года наши советские командиры докомандовались до того, что весь наш полк оказался в окружении на оккупированной территории.

Сначала немецкие войска держали меня вместе с другими пленными на оккупированной территории в Советском Союзе и использовали на строительстве военных объектов. Вспоминаю, что в плен я попал в районе города Белёв Тульской области, неподалеку от Москвы. А весной 1943 года меня вывезли в Германию на территорию Рурского угольного бассейна в город Херне (раньше в заявках я писал город Герн, так как неправильно воспринимал на слух название города). Это недалеко от Бохума. Меня разместили в концентрационном лагере в ужаснейших условиях. Номер и название лагеря я не знаю, потому что нам этого никто не говорил. Хотя из архивной справки, которую мне выдали в Полтавском областном архиве значится №230 : ф.р.-9106 оп. 15, спр. 2496. С первого дня пребывания в лагере меня под конвоем гоняли на принудительные каторжные работы на шахты города Херне 1 /2 и 3. Я разгружал и загружал породу и уголь. Оплаты конечно никакой не было. Питание было мизерное. Я был в то время довольно выносливым физически, но меня мучал постоянный голод. Однажды меня охватил страх и отчаяние, что эти муки никогда не кончатся и я решил с этим сам покончить. Когда мы разгружали породу я уловил момент, когда охранник отвернулся и быстро бросился бежать. Мне удалось перелезть через ограду и бежать в сторону жилого сектора. Так я попал во владения частного хозяина. Все это произошло в считанные минуты. Я забежал в какой-то сарай, чтобы спрятаться. В этом сарае находились клетки с кроликами. Я сразу решил во что бы то ни стало вытащить кролика, забить его и просто съесть сырым, потому что голод был невыносимым. Все это я быстро сделал, только не успел съесть. Хозяин очевидно видел как я забегал в сарай, понял по моей одежде что я заключённый и сразу сообщил охране. Вскоре появились несколько вооруженных охранников и направились к сараю. Тут я понял, что это конец моей жизни. Так бы наверное оно и было, потому что один из охранников направил на меня пистолет и почти нажал курок. Но в этот момент хозяин крикнул что-то вроде «стоп». Он показал на мертвого, наполовину обглоданного кроля и махнул рукой. Его взгляд говорил при этом, бог с ним, пусть живёт, он же голодный. Если бы Вы знали, что я пережил в эти минуты, трудно передать словами. Однако я понял, что немцы такие же люди как и мы. Я почувствовал, что сейчас смерть меня миновала. Охранник опустил руку с пистолетом и сказал мне «комм». Через час я снова был в лагере. Я много передумал после этого случая и понял, что простые немцы порядочные, честные люди и ничего общего с амбициозными политиками не имеют. Мое пребывание в лагере продолжалось до мая 1945 года. Все это время, точнее более двух лет я работал на шахтах. В мае 1945 года меня освободили американцы, а потом передали советским войскам.

После возвращения в Союз меня еще почти год мордовали всякие кагебисты и специвики, добиваясь каких-то сведений и объяснений, как будто я добровольно сдался в плен. Говорили так: «У нас пленных не бывает – есть только предатели Родины». Вообщем, я снова попал под издевательства, только под другим названием. И так всю жизнь.

Наконец-то, почти через 60 лет божьей милостью явилось напоминание действительного взаимопонимания и примирения. Однако из-за нежелания немецкого правительства я снова остаюсь без внимания и без причитающейся мне материальной помощи. Дорогие господа Шрамм и Радцувайт! Накануне 60-летия победы над фашизмом я прошу помочь мне решить этот вопрос. Неужели ни у кого не заговорит совесть времени?

От всего сердца я приглашаю Вас к себе в гости. Буду ждать Вас. Я хочу посмотреть Вам в лицо и выразить слова огромной благодарности за Вашу заботу о таких как я. Всего не опишешь, а материала очень много, поверьте, можно написать целую книгу и снять фильм. До свидания. Жду Вас в любое удобное для Вас время.

С уважением, Микола Йосипович Кузьменко, бывший жертвой национал-социализма, а сейчас гражданин Украины.

P. S. Мне сейчас 83 года, я родился как раз 9 мая 1921 года. Начиная с 9 мая 1945 года для меня этот день – двойной праздник. Однако меня никогда не поздравило ни одно общество ветеранов с этим праздником.
20.10.2004 года

[В начале 2005 года сотрудники общества «Контакты» совместно с немецкой журналисткой посетили Мыколу Йосиповича в его селе. В июне 2005 в немецкой газете «Die Zeit» была опубликована большая статья о нем и о людях с подобными судьбами, вызвавшая большой общественный резонанс].

* * * *

Беларусь,
г. Пинск,
Михаил Веренич..

(Сохранены оригинальная орфография, стилистика и пунктуация)..

Уважаемые Хильде Шрамм и Эберхард Радзувайт!

Примите искреннюю благодарность за оказанную материальную помощь. И главное в ней то, что, наконец-то, вспомнили о бывших военнопленных, которые прошли через муки ада. Никто не пострадал так, как военнопленные, над которыми издевались в лагерях, на принудительных работах у помещиков, и кроме всего – после возвращения домой. Их семьи страдали, и в целом, на протяжении многих лет висело это клеймо недоверия.

Описать события того времени, вспомнить весь этот ужас – просто уже не выдержит мое больное сердце. Поэтому напишу вкратце.

13.09.1939 г. в р-не Молдино (Торунь) наш 62 пехотный полк вел тяжелые бои с противником, земля горела под ногами. [Примечание: Очевидно, Михаил Веренич воевал вначале в составе Войска польского, т. к. Западная Беларусь на тот момент входила в состав Польши]. В бою я был ранен. После боя, меня вместе с другими ранеными, немцы привезли в открытый лагерь Шталаг, который был обнесен двумя рядами колючей проволоки.

Мой лагерный номер 52502. Военнопленные, находясь по пояс в грязи, умирали сотнями каждый день от голода и холода. Раненым не давали даже пить. Раны гнили и от сепсиса люди погибали.

В конце сентября 1939 г. тех, кто не умер, забрали на принудительные работы. Показав фиктивные справки, что нас «освободили», на самом деле нас водили на работу под усиленной охраной. Ночевали в сарае, лежа на цементном полу без теплой одежды и без постели. Нам сказали, что мы уже не военнопленные и поэтому не давали паек, как военнопленным.

Я работал с сентября 1939 г. по июнь 1940 г. у помещицы Гертруды Вовне, поселок Парис, повет Кетжин, Ростембург.

Госпожа Вовне была очень жестока к военнопленным. Нас кормили тем, чем она кормила своих свиней. Только свиней она кормила гораздо лучше, чем людей.

Больных военнопленных заставляли идти на работу, избивали полюбому поводу и люди умирали прямо в поле от холода, голода и побоев.

С июня 1940 г. по октябрь 1941 г. я работал у помещика Эрика Липтза, повет Кетжин, Мариенталь. Здесь были условия уже получше: выдали теплые старые шинели, даже дали солдатские одеяла. Спали уже не на цементе, а на досках. Кормили получше, практически не били. Иногда на стол ставили сухари и сыворотку. Но все равно это был ад. И здесь тоже раненые от недоедания и тяжелого труда умирали.

Простите, но вспоминаются подробности, от которых стынет кровь в жилах.

Телесные раны зажили, а вот душевная рана не заживет никогда. Этот плен остался черным клеймом на всю мою жизнь. За это и мою жену с маленьким ребенком вывозили в лагеря.

После войны я работал капитаном парохода, возил лес на на фанерную фабрику, а выгружали лес немецкие пленные. Они, конечно, были в гораздо лучших условиях, чем я когда-то находился, но мне все равно их было очень жаль.

Я понимал, что значит быть пленным.

Я привозил им продукты, одежду, поддерживал морально. Они всегда меня ждали и кричали: «Михель, Михель!». И это не из-за еды и одежды (им всего хватало), а из-за человеческого понимания.

На протяжении многих лет я нес тяжелой обидной ношей эту моральную травму. Это было клеймо позора.

Нас не считали участниками войны, никто не брал во внимание то, что мы прошли все муки ада.

Но злобы я ни на кого не держу, народ и солдаты не виноваты за то, что творят политики. Работал я всегда хорошо, однако, когда меня за мой труд представили к высокой награде, то из Москвы пришел отказ. Причина та же – был в немецком плену.

В настоящее время живу с женой, мы оба инвалиды. Живем в неблагоустроенной хате. За свою долгую жизнь и трудную работу я так и не получил благоустроенного жилья.

Но сейчас в нашей стране ветеранам помогают. Единственное, что мы просим – это чтобы люди жили мирно на земле и чтобы никто не трогал нашу страну.

Я, как ветеран, прошедший через ужасы войны, лагерь, принудительные работы, гонения и унижения, обращаюсь к молодежи Германии – берегите мир, берегите детей, живите дружно! Молодежь должна дружить, помогать и беречь друг друга.

Еще раз спасибо за помощь немецких людей, спасибо организаторам этой акции за то, что, наконец, вспомнили и о нас, военнопленных.

Желаем вам всем здоровья, и чтобы ваши дети никогда не знали ужасы войны.

С уважением и благодарностью Михаил Веренич.
24 мая 2005 года.

* * * *

Россия,
г. Королев, Московской области,
Николай Александрович Бондарев..

(Отрывки. Сохранены оригинальная орфография, стилистика и пунктуация).

Уважаемый Eberhard Radczuweit!

Я получил Ваше письмо от 11.04.2005 в канун праздника 9 мая. Для меня этот день и праздник, и радость, и в то же время день горьких воспоминаний о перенесенных страданиях во время войны и после войны. И Ваше письмо меня очень обрадовало и утешило: ведь прошло уже 60 лет, а в Германии все еще помнят о жертвах и преступлениях во время войны, о судьбах бывших советских военнопленных. Ваша память и сочувствие к людям, подобным мне, очень трогает.

В связи с Вашим письмом мне также хочется сейчас высказать слова благодарности и признательности некоторым людям из Германии и России. Меня очень, до глубины души, взволновали слова немецкой женщины Ilsetraud Lipphardt о ее сочувствии, раскаянии и прощении перед советскими военнопленными за преступления нацистов во время войны. Я иногда перечитываю ее письма и прочитанное меня утешает и успокаивает. Я очень благодарен также российскому ученому Павлу Поляну за его исследования, изложенные в книге «Жертвы двух диктатур», за его участие и доброту, за его громадный труд при работе над этой и другими книгами, за правдивость в его произведениях. [Примечание: Павел Маркович Полян – историк, географ и филолог. Сотрудник Института географии РАН и Кельнского центра по документации национал-социализма, доктор географических наук, автор многих книг и статей. «Жертвы двух диктатур» – это второе, расширенное и переработанное издание монографии «Жертвы двух диктатур. Военнопленные и остарбайтеры в Третьем Рейхе и их репатриация», выпущенной в 1996 г.].

Я все послевоенное время очень переживал несправедливость ко мне и к людям, подобным мне. Очень несправедливы были высказывания и часто наказания к тем бывшим военнопленным, которые во время боевых действий были ранены, были в окружении и оказались в плену не по своей воле. (...)

Попал я в плен в сентябре 1941 г. в Полтавской области после многодневных, беспорячных перемещений в тылу немецких частей в составе небольшой группы почти безоружных рядовых и командиров, среди которых были раненые и контуженные. (...)

В тот же день пригнали нас во временный лагерь, огороженный колючей проволокой участок поля, в котором уже находилось много пленных. Здесь сразу же проводилась сортировка пленных и одновременно расстрелы евреев, политработников и лиц, похожих на евреев. Совсем ослабленные, тяжело раненые также расстреливались. Пленные продолжительное время были без еды и воды, никакой медицинской помощи не было.

Через некоторое время большая группа пленных из этого загона была переправлена в г. Кременчуг, в лагерь (видимо, распределительный). В этом лагере расстрелы, издевательства продолжались более безжалостно. За попытку приблизиться к колючей проволоке (где после дождя остались лужи воды), чтобы утолить жажду, охранник открывал автоматный огонь и не только по этому пленному, но и по всем другим, которые находились поблизости. (...)

Поздней осенью 1941 г. (точно не помню; а может быть, в самом конце 1941 г.) нас перегнали в лагерь под городом Проскуров (теперь Хмельницкий). Это был громадный лагерь по площади и количеству пленных, располагался на поле, был обнесен колючей проволокой и разбивался на квадраты; между квадратами были проходы для повозок-двуколок. Этот лагерь, видимо, был рассчитан для уничтожения пленных. Условия здесь были ужасные. Кормили так называемой «баландой» – супом, сваренным из собранных на поле и немытых овощей. От голода и болезней (главным образом, от дизентерии) умерли здесь многие тысячи пленных. Каждое утро можно было видеть вереницы двуколок (повозок) с доверху наваленными на них трупами, которые затем сбрасывались в траншеи.

Затем с большой группой пленных я был переброшен в лагерь в городе Каменец-Подольский. Здесь условия были не лучше, чем в Проскурове. К этому времени я уже был на краю гибели. Правда, здесь некоторые пленные, которые могли работать, выводились в город и им местные жители часто бросали в колонну что-нибудь съестное. Особенно запомнились мне побои, ужасная вшивость, грязь во дворе и казарме (бывшей конюшне). Перед выдачей скудной еды нас выгоняли во двор и заставляли становиться на колени в грязь и по команде подниматься за едой. По нетерпеливым и поднимавшим голову до команды стреляли поверх голов. (...)

К счастью (или несчастью), когда я уже ощущал приближение своего конца, меня в составе большой группы перевезли в город Сандомир. Перевозили нас в открытых вагонах, было холодное время (кажется, конец 1941 года или начало 1942 г.), без теплой одежды, без еды. Во время следования по железной дороге в одном из вагонов пленные, проломив гнилой пол, несколько человек сбежало (чаще всего убегали на территории Украины, где проживали родственники). На одной станции конвой обнаружил этот побег и последовало наказание – расстрел каждого пятого-десятого из каждого вагона. После прибытия в сандомирский лагерь у нас появилась некоторая надежда на спасение. Здесь нас разместили в крытом помещении, очистили нас от грязи и вшей, мы стали получать хоть и скудную, но съедобную еду! А, главное, здесь мы не испытывали издевательств и побоев, мы не слышали и не видели расстрелов и ощутили строгое, но человеческое отношение к нам. Как недавно (года два-три тому назад) выяснилось из переписки: комендантом этого лагеря (Шталага №359) был в это время немецкий офицер, отец моей заочно знакомой женщины Ilsetraud Lipphardt.(...) [Примечание: Ilsetraud Lipphardt по собственной инициативе разыскала и поддерживает материально троих бывших узников лагеря, комендантом которого был ее отец].

Через некоторое время (...) часть пленных перевезли в город Катовице для работы на угольной шахте. Но из-за физической слабости я не смог там работать и вскоре с большой группой был перевезен в Германию.

В Германии вначале нас держали недолго, видимо, в распределительном лагере. (...) Запомнил я этот лагерь по жестокости лагерного полицая – русского. Здесь он сильно избил меня граблями (разбил руку) за то, что я присел отдохнуть во время работы в лагере.

Вскоре я и другие были переправлены в Берлин. Здесь я находился в трудовых лагерях районов Falkensee и Spandau. В Falkensee я начал работать на заводе в механическом цехе. Однажды, работая на токарном станке, я потерял сознание. После «проверки на симуляцию» (меня в это время били ногами, кололи булавкой, как говорили потом мои товарищи) меня отстранили от этой работы и я в дальнейшем выполнял различные подсобные работы на заводе и в лагере. (...)

В Spandau я также находился в трудовом лагере. (...) При одной английской или американской бомбежке наш лагерь частично был разрушен. Я и другие пленные, находившиеся в примитивном бомбоубежище (ров, выложенный и закрытый плитами) сильно пострадали. Меня извлекли из-под обломков плит и поместили в какое-то, видимо, больничное помещение. Надо отдать должное, что немецкие медики в это время весьма гуманно отнеслись ко мне и оказали нужную помощь и лечение. Вообще я должен сказать, что во время моей работы в Берлине и затем при службе в советских оккупационных войсках в других местах я часто встречал много добрых и сочувствующих немцев (...).

Примерно в начале апреля 1945 г. при приближении Советской армии солдаты охраны вывели нас из лагеря и погнали на запад, но вскоре покинули нас.

Мы, теперь свободные, с радостью и надеждой двинулись в сторону звуков орудийных выстрелов (...).

После окончания войны служил в Германии в (...) полку оккупационных войск, а в 1946 г. демобилизован. На родине еще не раз подвергался проверкам и все время ощущал и видел некоторое недоверие и ограничения при назначениях по службе, при выборе места работы. После учебы в институте все время до пенсионного возраста работал на заводе. Уже более двадцати лет я не работаю; пенсионер, инвалид II группы.

С искренним уважением и благодарностью к Вам, Бондарев Николай Александрович. 15 мая 2005.

* * * *

Россия,
г. Волгоград,
Антонов Александр Афанасьевич..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Антонов Александр Афанасьевич. 1918 года рождения.

Здравствуйте вся Германия. Я поздоровался со всей Германий, потому что эти люди помогли. Собрали помощь нам пленным русским.

Дорогой Герт. Вы пишите мне письмо и спрашиваете получил ли я помощь. Да я получил Вашу помощь в январе. И от Вас письмо получил 28 января 2006 года.

Вы хотите знать как я живу. Живем вдвоем с женой Анастасией Тимофеевной. Имеем двух сыновей, два внука, две внучи и два правнука. Сыновья живут от нас далеко. Мне уже 88 лет. Хозяйтсва не имею, только куры – 20 штук. Вот и все мое хозяйство.

Теперь опишу как попал в плен.

Стояли в обороне под городом Черкасы на Украине около Днепра. Немцы наступали. И в это время меня ранило гранатой.

Немцы собрали всех пленных и погнали в Винницкую область. Мы пробыли в винницком лагере примерно 2 месяца, потом нас стали распределять по совхозам и колхозам. Я попал в совхоз Новая Гребля примерно в октябре месяце.

В этом совхозе весь урожай лежал в поле. Нам дали два дня отдыха. На 3-й день погнали на работу и с нами 2 немецких солдата, как охрана.

Стали мы молотить пшеницу, а зерно отправлять в Германию. В этом совхозе кормили нас хорошо. Все ребята поправились.

Нас охраняли 2 солдата. Один солдат был большего роста. Звали его Антон. Мы к ним привыкли. Главный был оберст Маерт. Он нам сказал: „Хлопцы, будете со мной пока фронт не подойдет.“

Примерно в 1943 году, в марте месяце, нас немцы забрали и отправили в Винницу. С Винницы на поезде в ночь отправили в Германию. Привезли нас в Германию, в какой-то лес. Там были деревянные домики. На второй день подъехал автобус с забитыми окнами. Нас перевезли в Берлин, улица Гезинбруд. Стали распределять куда кого. Мы, 6 человек, попали на фабрику Мельтоверк, улица Ваймантелус.

На второй день в 6 часов пришел полицай и повел нас на работу. Работа была тяжелая. Тачками от фабрики отвозили камень. На фабрике делали глину, просевали песок, а мы отвозили камни. Очень тяжело работали, 10 часов в день. Кормили в сутки один раз. Кормешка очень плохая. Брюква, а по воскресеньям картошка. Хлеба давали примерно грамм 150.

Я хочу вам рассказать, какие полицаи водили нас на работу. Был один старый и один молодой. Старый нам рассказывал, что он был в России в плену, три года. Кормил его хозяин хорошо, и обувал, и одевал. Пришло время ехать домой, так он и не хотел ехать. Но все же уехал.

Вот теперь, смотрите Господин, как у вас пленные жили, как у нас, что не хотели ехать домой.

Он нам рассказал, что Гитлер всех немцев запугал, что русские придут и всех отправят в Сибирь. (...)

Итак, Господин, пришло время поговорить про настоящее. Вы говорите, что деньги собрали как помощь, пожертвования людей. Но я думаю, ваша власть поскупилась заплатить нам, пленным. Мы жили в таких плохих условиях, голодные и холодные, и работали. Бани не видели 4 года.

Вот я думаю, неужели не заработал за 4 года 2 тысячи евро. Вот когда ваши рабочие получали каждую субботу по 60 марок, а пленные получали три буквы.

Я еще опишу, как я попал в концентрационный лагерь.

Однажды повезли мы в Берлин глину с напарником. Разгрузили на танковом заводе и обратно. Приехали на фабрику и пошли в раздвевалку отдохнуть. В скорости пришел мастер и кричит: „Рус арбайтен“. Я с ним поспорил. Он вызвал полицаев, меня забрали и отправили в концентрационный лагерь. Назывался лагерь Грозберег. Этим лагерем управляли фашисты.

Мне дали 3 месяца. Я не могу описать, как они издевались над нами. Даже сейчас увижу во сне и сразу вскакиваю. Как они нас били не за что, просто издевались.

Когда я отбыл свой срок и приехал обратно на свою фабрику, то рабочие меня не узнали. Я был как Кащей Бессмертный. Много людей погибло в этом лагере. Каждое утро телегами отправляли в яму. (...)

После войны работал в колхозе шофером. Отработал 60 лет. Теперь я на заслуженном отдыхе. Получаю 150 евро. Но конечно мне хватило бы этой пенсии. Но вот внучка замужем. Просит: „Деда, помоги купить дом“. Я бы помог, но у меня денег таких нет. Помогаю чем могу. У нас сейчас безработица. Помаленьку помогаю сыновьям, внукам.

Но пока все.

Теперь я хочу знать кто Вы – начальник или простой человек и сколько Вам лет. А то пишу Вам письмо и не знаю кто Вы есть. Опишите себя, кто Вы такие и где работаете.

Я Вас попрошу, если можно, мне от остеохондроза лекарство прислать. У меня болят суставы ног. Врачи говорят, что это остеохондроз. Дают мне лекарство. Пилюли да мазь растирать ноги. Но что-то не помогает. Это у вас простыл в лагере. (...)

Приезжайте ко мне в гости. Приму как дорогого гостя. Опиши себя. Как Вы там живете?

Но пока все.
4 февраля 2006 г.

Ауфедерзеен.

Да, забыл написать. Когда я деньги получал, спросил у кассира много ли нас в районе. Она мне ответила, что я один в районе. Остальные ушли в иной мир..

* * * *

Украина,
г. Луганск,
Аверишин Семен Сергеевич..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Уважаемые Господа!

Сердечно благодарен Вам за оказанную мне помощь в 300 евро.

Я Авершин Семен Сергеевич 1922 года рождения. Родился в бедной крестьянской семье колхозника. До 1938 года в волю хлеба не наедались, ходили почти голые и босые. Были очень бедными.

В 1941 году за 10 дней до начала войны меня призвали в Армию. Это была большая честь, хотя бы не буду голодный. Попал я во Львовскую область в город Золочев.

Через 3 дня началась война. Под натиском немцев отступали до города Киева. В октябре месяце при обороне Киева я попал в плен. Попал на работу на фабрику Карл Яар в город Ена.

В начале 1942 года нас перевезли в рурскую область на шахту Гримберг.

В 1945 году нас освободили англичане. В августе месяце нас передали нашим в городе Малхин. Нас погрузили в вагоны, вагонные двери забили гвоздями и привезли в город Гродно, а оттуда привезли в далекую Сибирь. Потом перегрузили в огромные баржи и повезли по могучей реке Енесею до Дудинки, а оттуда пешком в Норильск на стройку металлургии. Нас считали изменниками Родины.

Когда все могущий покойный канцлер Конрад Аденауэр вел переговоры в Москве, с нами стали считаться, начали разбираться кто есть кто. Но жизнь уше ушла. Очень много моих товарищей умерли от голода, холода и болезней. Сейчас я считаюсь участником боевых действий, инвалид 2-й группы. Пенсия 400 гривен.

До свидания дорогие товарищи. Спасибо за оказанную мне помощь.
Подпись..

* * * *

Украина,
г. Никополь,
Борохов Анатолий Иванович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Уважаемые Хильде Шрамм и Эберхард Радзувайт, а также все остальные члены Вашего президиума!

Получил от Вас письмо с пожеланиями здоровья. Я Вам желаю тоже хорошего здоровья. А также получил Вашу гуманитарную помощь в размере 300 евро, собранную простыми жителями Вашей страны. Спасибо им за это.

Вы просите меня написать о переживаниях, которые были у меня в то время, когда я находился в Германии, и о нынешней жизни. Я Вам напишу, так как эти переживания до сих пор снятся мне во сне, и от них никогда не избавиться.

Окончил я среднюю школу (10 классов) 19-го июня 1941 года. Это за три дня до начала войны. Война началась. Нужно было искать работу, чтобы как-то себя обеспечивать. Я жил только со старенькой бабушкой (это мать моей матери). Никого у меня не было: ни отца, ни матери. Потом, через год, когда мне исполнилось 18 лет (я рождения 26.04.1924 г.) меня призвали в армию.

Я в то время жил в Туркмении (это одна из республик советских). Меня направили учиться в военное училище.

Быстрыми темпами нас обучили и скорее на фронт, так как фронту нужны были солдаты.

Окончил пехотное училище на „отлично“ и получил воинское звание – лейтенант. На фронте мне пришлось быть командиром пулеметного взвода.

Фронт в то время стоял южнее города Ростов на Дону и под Белгородом (недалеко от Москвы). Вскоре в этих районах начались сильные бои. Противник хотел к 1943 году захватить Москву. Но как показали себя эти бои, через несколько дней противник был полностоью разбит.

Я со своей военной частью в это время находился около города Ростов на Дону.

Военное командование решило нашу часть пустить в ночной разведбой. Мы вышли около полуночи и, ориентируясь по карте, шли нужным маршрутом. Но видимо, что-то мы не верно сделали. Утром нас окружили и начался бой. Оказалось, что ночью мы подошли к позициям противника и оказались в окружении.

От наших основных частей помощи мы не получили. Многие бойцы полегли в этом бою. Израсходовав боезапас, нам нечем было защищаться. И неожиданно для многих оставшихся в живых – плен. Это случилось в 20 километрах от города Сталино (ныне Донецк) 6 сентября 1943 года. Мне было в то время 19 лет.

Гнали нас через всю Украину в сторону города Вознесенск Николаевской области. Не кормили. Спасибо украинским женщинам, которые бросали в колонну пленных что-нибудь из пищи. Солдаты противника били прикладами тех военнопленных, которые старались поднять брошенное женщинами. Километров 700 мы шли до Вознесенска.

Лагерь военнопленных очень большой. Наших солдат каждый день гоняли на разные работы, нас, офицеров, не гоняли – боялись нас.

Кормили очень плохо – отбросы с боень, кровь с мусором, кукуруза непроваренная, просо необрушенное от чешуи. Хлеба мы не видели уже много дней.

Пошел слух среди военнопленных, что нас хотят отправить на каторжные работы в Германию.

В этом лагере мы находились до 27 января 1944 года.

Привезли нас на станцию к вагонам, надели на руки наручники – одному на левую, другому на правую руку. Это для того, чтобы мы по дороге не сбежали. В вагон загнали столько военнопленных, что можно было сесть. Дали на весь вагон несколько кругов подсолнечных макух (жмыхов), а воды не дали. Мы наелись макухи, а пить нечего.

У всех пленных вшей полно. Пока поезд идет – вшей не слышно, как поезд станет, они начинают кусать. И не почешешься как следует – ведь тебя заковали с другим пленным.

7 февраля 1944 года прибыли в город Ченстохов (Польша). 25 февраля заболел сыпным тифом. Меня наши ребята отвезли в тифозный барак, где уже было много тифозных.

Нам медпомощи никакой не давали. У кого организм был сильным – выжили, слабые – умирали. Очень слабый я был. Болел до отправки в Германию, до 8 мая 1944 года.

В это время мне исполнилось 20 лет.

12 мая 1944 года прибыли в Германию, в село Дюммерзее. Это северная Германия. Нас гоняли каждый день на болото копать каналы для стока воды, для орошения почвы.

У нас отобрали обувь и дали деревянные колодки. Работали мы с утра и до позднего вечера в холодной воде. Шли частые дожди. Нам не разрешали прятаться от дождя. Привозили для нас баланду – варенная пища для скота и вода. Нужно было выполнять каждый день норму, которая была сверхчеловеческой. Иначе – карцер.

28 сентября 1944 года повезли нас из лагеря не известно куда. Это оказался концентрационный лагерь. Он располагался в области Гарц, станция Рубеленд.

Мы были определены на работу на завод по обжигу извести из кварцита. Вблизи завода был большой каменный карьер, где добывали кварцит. Я попал на карьер.

Вначале камень нужно было взрывать – это делали немцы. Большие куски породы следовало разбить молотком, погрузить в однотонные вагонетки. Норма – десять вагонеток. Эта норма была для военнопленных сверхчеловечной. Так что каждый работающий пленный очень редко выполнял норму. За невыполнение – с работы прямо в холодный, мокрый карцер. Силы мои таяли с каждым днем, такая слабость.

Вскоре меня перевели на работу у печей. В печи нужно было загружать кварцит или вынимать из печей готовую известь.

Когда нас пригоняли на завод, то звучала команда: „Mantel raus!“. Верхнюю одежду снять! Во время перерыва на обед привозили баланду. Я немного опоздал стать в строй на построение. За нами следили немцы. Подбегаю к строю. Смотрю, здесь стоит комендант лагеря, возле него большая собака – овчарка. Комендант лагеря подает какую-то команду. Собака с разгона сбивает меня с ног и начинает грызть ноги, руки, спину. Я закрываю лицо руками, оставляя незакрытым остальное тело. Комендант оттягивает от меня овчарку – я продолжаю лежать в шоке. Все тело у меня в крови.

Раздается немецкая команда – работать! Немцы думали, что я сбежал.

Все военнопленные расходятся по своим местам работать, а меня трясет. Мастер на меня орет – работать, а я не могу. Работающие со мной военнопленные сказали ему, что я весь искусанный и не могу работать. Мы будем за него работать – сказали они. С помощью ребят я смог встать и вскоре мои колодки наполнились кровью.

К ночи у меня поднялась температура, я не спал до утра. Утром встал в строй с больными. Перед отправкой на работы, комендант лагеря одел на руку рукавичку и подошел к строю больных. Одного за другим он бил по лицу, выгоняя их работать. Когда он меня увидел, то узнал по вчерашнему происшествию. Он мне приказал остаться и идти в ревьер. Осмотр моей ноги, которая была уже раздутая, красная – убедил его в том, что я не симулирую. Меня положили в ревьер.

Лагерный врач – хирург, тоже военнопленный, майор по званию, всеми силами пытался спасти меня. В беседах с ним, он сказал мне, что без операционного вмешательства не спасти. Нужен быстродействующий на короткое время наркоз.

Беда со мной случилась 3 ноября 1944 года, мне было всего 20 лет.

Врач нашел-таки наркоз – хлорэтил.

Через 3 дня ногу сильно разнесло, пошли язвы по ноге, началось заражение. Врач сказал мне, что скальпель (нож) он нашел и достал наркоз.

В лагерных условиях прошла операция. На лицо наложили марлю, мне приказали глубоко дышать, считать вслух... Ужасная боль пронзила меня и я потерял сознание. Очнувшись, я вскочил и увидел сколько гноя образовалось в ноге за три дня. Ногу уже забинтовали. На следующий день мне начали делать перевязку. Врач стал вытягивать из раны (она была величиной около 10 см.) бинт. Он вытянул из раны 1,5 метра бинта.

Рана моя затягивалсь очень медленно...

Приближался наш день освобождения. Все военнопленные представляли страшный вид: худые, одни кости.

Освободили нас американцы 18 апреля 1945 года.

Эти записи-воспоминания сделаны благодаря наличию дневника, который я прятал.

Советские власти восстановили наши все права: вернули наши воинские звания, дали деньги на дорогу, продуктовые книжки, с помощью которых мы могли бы, будучи в поездке, покупать себе продукты.

Написал письмо домой, чтобы знали, что я жив и здоров.

Заехал, по пути домой, в Ростов на Дону, к моему спасителю-хирургу, который делал мне операцию в плену. Мне соседи сказали, что он забрал свою мать и они уехали в Москву. Я тоже был в Москве, но мы с ним не могли встретиться. Позже я поблагодарил его. Я приехал к нему с моей женой и детьми.

На работу нужно было устраиваться, но куда?

Устроился учеником бухгалтера и начал основательно изучать бухгалтерию. Здоровье мое в этом время было очень плохим (это пребывание в плену сказывалось). Я не оканчивал никаких институтов, но по знаниям я мог бы перебороть любого. Вскоре я уже работал старшим бухгалтером на правах главного бухгалтера.

Главное в моей жизни – то, что девушка меня ждала, верила, что я вернусь из неизвестности. У нас получилась очень дружная семья. Мы живем с ней уже 59 лет.

Я очень любил музыкальное искусство, ходил в клуб, в оркестр народных инструментов. Мы часто выступали в парке перед людьми. Все это было до войны. После войны я, уже имея опыт работы с оркестром, решил восстановить его. И вскоре восстановил оркестр до 47 человек. Ездили мы на все фестивали, гремели по всей республике Туркменистан. Очутился в этой республике в связи с семейными обстоятельствами. В 1962 году переехали на постоянное место жительства в город Никополь (это город украинского казачества). Мой дед был украинским казаком.

Здесь, в городе Никополь, я снова связал свою судьбу с оркестром народных инструментов. Сейчас, в связи с плохим здоровьем, дома пишу песни для оркестра и солистов. Вообщем сказать – мне некогда. Бог бы дал мне еще пожить на этом свете!

Да, еще забыл рассказать о том, как я строил в Туркмении ветроэлектроустановки.

Со светом в городе было очень плохо, а у меня дома горел электросвет. Не давал я себе покая, все хотелось что-то сделать.

Сейчас у нас на Украине новый президент – Ющенко. Он молод и много может сделать для Украины. Мы ему верим и поддерживаем.

Все у меня получалось и получается хорошо. Жизнь уже кончается, а вот одно дело у меня не получается – получить компенсацию от Германии за пребывание в концентрационном лагере в Рубеланде. Писал я еще в 1993-1996 годах по адресу: Deutschland, Bad Arolsen, Grosse Allee 5-9, 344444.

На первые два письма у нас есть ответ. Они писали, что имеют 17 километров материала с адресами, но меня, пока, не нашли. Обещали позже сообщить мне. Но обещание так и осталось обещанием. А мне нужно подтверждение о том, что такой концентрационный лагерь бы в горах Гарц. Я им сообщал свой лагерный № 196.

Еще два письма я написал по вышеуказанному адресу в январе-декабре 2004 года и вместе с Вашим письмом еще одно письмо.

Не сможете ли Вы помочь мне в этом деле?

Мой совет в отношении мира на земле. Ведь Гитлер говорил, что арийская расса лучше всех. Германия превыше всех и всего. Нужно мир на земле делать для всех, все нации хороши. Так как сейчас делается у Вас в Европе. Прямо замечательно! И валюта у Вас общая, и поездки у Вас в другие страны гораздо проще.

По-моему, я Вам ответил на Ваши вопросы более или менее подробно. Спасибо за Ваши деньги 300 евро, правда этого мало, тем более, что мне приходится много денежных средств тратить на приобретение лекарств.

Если бы мне удалось получить компенсацию от Германии!?

Еще раз пожелаю Вам всем отличного здоровья!
Und so, aufwiedersehen!
3 марта 2005 года. Город Никополь.

Я учился в школе, и у меня по немецкому языку было всегда – 5. Ну конечно, я забыл правила написания слов..

* * * *

Визит в Берлин на празднование 60-летия Победы. 03.05.05 – 10.05.05

Россия,
г. Москва,
Анатолий Николаевич Деревенец..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Это произошло довольно неожиданно для меня. Мне позвонили из общества «Контакты» и спросили: не буду ли я возражать против поездки в Берлин на празднование 60-летия Победы. Я не возражал.

Приглашены были бывшие советские военнопленные, находившиеся в немецких лагерях и работавшие на немецких заводах. Приглашены были из стран СНГ и России.

60 лет тому назад день Победы 9-го мая 1945 года я встречал в Берлине, в Целендорфе, где находилась в это время наша 20 мотомеханизированная бригада. В этот прекрасный майский день ярко светило солнце и буйно цвели усыпанные белыми цветами вишни.

С какой радостью и облегчением встречали этот день солдаты и мирные жители, день окончания ужасной истребительной войны. Люди ликовали, обнимались, поздравляли друг друга.

И вот теперь, через 60 лет, я, уже немолодой, а пожилой, встречал снова этот великий праздник в Берлине.

Честно говоря, я не знал, как встретят таких как я в Германии, стране, с которой моя Родина 4 года отчаянно сражалась и которая причинила людям много зла и страданий.

К счастью, опасения мои не оправдались. За время пребывания в Берлине со стороны бывших наших врагов мы видели дружеское участие и сочувствие и еще твердую уверенность, что ужасы гитлеровского прошлого никогда больше не повторятся. Это была уже другая Германия.

Программа визита была обширной. После прибытия в Берлин нас поселили в уютном отеле в берлинском курортном районе Ваннзее. В этом отеле мы были обеспечены и питанием.

4-го мая. Была организована международная пресс-конференция в мэрии Берлина. На этой конференции журналисты и представители мэрии интересовались условиями пребывания пленных в лагерях и на работе, где они использовались. В этот же день была встреча в резиденции крупнейшего профсоюза Германии «IG Metall». Встреча прошла в дружественной обстановке. Руководители профсоюза тут же, на скорую руку, сделали гуляш и угостили нас.

После этого была экскурсия по Берлину.

5-го мая. Была прогулка на корабле по рекам Шпрее и Хафель и озеру Ваннзее. Затем мы посетили в Потсдаме Цецилиенхоф, где происходила встреча глав государств-участников войны против гитлеровской Германии.

6-го мая. Посещение цитадели в Шпандау, старинного замка, окруженного рвом с водой. В замке была экспозиция, посвященная событиям Второй мировой войны. Были показаны ужасные разрушения и бедствия людей во время налетов американской и английской авиации.

7-го мая. После обеда в ресторане Ваннзее посещение Академии искусств, где было заседание с участием прессы, общественности, деловых и политических кругов с приглашением депутатов Бундестага, членов правительства, послов СНГ и жителей Берлина. Цель встречи – донести до широких слоев немецкой общественности правду о советских военнопленных.

8-го мая. Возложение венков и цветов к мемориалу советским солдатам. Надо отдать должное немецкому правительству за создание этого мемориала. Немцы день Победы отмечают не 9-го, а 8-го мая, когда был подписан акт о капитуляции. Венки возлагали не только представители всех стран антигитлеровской коалиции, но цветы возлагали и простые жители Берлина, что особенно впечатляет.

Отсутствовали представители от Прибалтики, где не могут простить депортацию 30 тысяч человек, большинство которых вернулось домой. Но забыли о замученных в Прибалтике советских военнопленных. Пресса называла 330 тысяч пленных. А после войны во многих городах демонстрировались орудия пыток, применявшиеся при истязаниях пленных. Граждане этих республик воевали на стороне гитлеровцев за свою независимость. К сожалению, они не знали, как их обманули. В книге «Сталинград», говоря о партизанах, немецкий историк Ханс Умбрайт /стр. 149/ сообщает: «Рейхскомиссариат «Остланд» требовал открыто заявить народам Прибалтики, что им не следует рассчитывать на государственную самостоятельность. Но они могут не опасаться депортации».

Самостоятельность Прибалты все-таки получили, но не от гитлеровцев, а от ненавистных «оккупантов», против которых они сражались. История любит парадоксы.

9-го мая. Было посещение главной торговой улицы Берлина Вильмерсдорферштрассе. Перед этим нам выдали по 300 евро, чтобы мы могли купить сувениры и истратить деньги по своему усмотрению.

Потом был прием в канцелярии Сената Берлина. А вечером мы отметили день Победы в зале встреч общества «Контакте-Контакты». Сюда пришли проживающие в Германии наши соотечественники. Но и не только они. Пришли бывшие немецкие солдаты, воевавшие в России, чтобы отметить этот праздник. Пришел русский баянист и пианистка. Пели наши замечательные песни военной поры: «Катюшу», «Эх, дороги» и другие. Пели все, и немцы подпевали. Потом танцевали все.

В общем, было настоящее радостное празднование, которое мы надолго запомним.

А на следующий день все разъезжались по домам. Уезжали с чувством благодарности к тем, кто организовал нашу поездку и сделал все, чтобы мы, находясь в Берлине, могли общаться с немцами и понять и увидеть, что Германия теперь другая, в отличии от гитлеровского Райха. И мы встрачали везде доброжелательное отношение и выражение сочувствия. Благодарим всех, кто нам преподнес такой подарок: фрау Хильде Шрам, господина Радцувайт, который как заботливая няня обеспечивал наше проживание, благодарим наших переводчиков, наших соотечественников и задумчивую переводчицу Вибке.

Всем им желаем всего доброго.

Огромное впечатление произвело на нас то, как тысячи берлинцев в дождливый вечер стояли на улице, поминая со свечами жертв прошедшей войны и нацистского правления.

Спасибо берлинцам..

* * * *

Россия,
г. Санкт-Петербург,
Додин Давид Исаакович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Сердечная благодарность за письмо и был очень рад, что не забыли простого человека.

Я родился в Белоруссии в бедной крестьянской семье 9 мая 1921 года.

В 1940 году был призван в армию, где служил на границе с Польшей в 35 пантонном полку.

Когда началась война, нас одних из первых разбомбили. Оставшимся был отдан приказ пробираться на Минск.

Но никто не знал, что Минск уже был захвачен немцами. С боями пробивались мы через леса на Минск пока не попали у реки Свишлач под Минском в окружение, а затем в плен.

Кормили очень плохо. Давали жменю ячменя и селедку. Воду не давали, пили воду из реки. Скоро начали болеть, многие умирали.

Потом нас отправили в Польшу, остров Мозовец, где так же плохо кормили и работали на помещиков. Кормили нас из корыт, из которых кормили свиней.

После отправили в Германию, на пропускной пункт форлагерь Zeitheim. Там нас держали под открытым небом на поле. Днем разрешали вставать, а ночью только лежать, кто вставал – сразу стреляли. Сколько мы там пробыли не помню.

Вдруг слышу немецкий голос: „Кто знает немецкий язык?“. Я поднял руку, и меня вытянули из этой кучи. Идем. Подходим к унтерофицеру. Он говорит, что нужна помощь в заполнении историй болезни.

Меня провел он в один из трех стоящих бараков, где сидели врачи. Меня привели к унтерофицеру, который показал, что я должен делать. Немецкий язык я знал хорошо, так как был учителем немецкого языка. Почерк у меня был красивый. И я стал заполнять истории болезни на военнопленных.

Находясь столько месяцев под открытым небом, заболел воспалением легких. Ко мне относились по-человечески, даже подкармливали немецким супом.

Потом появился сыпной тиф. Немцы ушли из лагеря, и мы остались одни. Я тоже заболел сыпным тифом и унтерофицер сказал, чтобы меня не отправляли в другой лагерь, а оставили с русским персоналом. Пробыл я 11 дней без памяти. Кусочки хлеба, которые на меня получали, ребята сушили. Когда я стал поправляться, это помогло стать мне на ноги.

Потом начали прибывать больные, в основном туберкулезные. Этот лагерь стал как лагерь-лазарет, где очень много людей умирали от голода, холода и болезней. В этом лагере я пробыл как санитар до 24 апреля 1944 года.

Потом я попал на работу на овощную ферму. Работу я знал хорошо, и отношение к нам было хорошее.

24 апреля 1945 года в Руттер-Гут, в 5 км от Эльбы, где мы работали, нас освободила Советская Армия.

Потом вышел указ Сталина, чтобы учителя и другие специалисты возвратились. Я поехал на родину в Белоруссию, где работал учителем с февраля до 30 сентября. Потом меня арестовали и отправили в Москву. В Москве особое совещание дало мне 10 лет за то, что живой остался.

Отсидел 8,5 лет. В 1956 году был реабилитирован. После реабилитации остался работать на шахте „Интауголь“ в городе Инта, где прожил 30 лет.

В 1977 году переехал в Ленинград, где живу по сей день.

Извините, что так плохо написал ответ. Я болел гриппом, да и годы берут свое. Ослеп на один глаз. Ноги больные, еле ходят, хожу в сопровождении жены.

Я очень вам благодарен, и всей вашей команде в канун 60-летия освобождения от немецких захватчиков..

* * * *

Письмо второе..

Здравствуйте многоуважаемые друзья!

Я получил ваши два письма, за что очень благодарен, что вы не забываете обо мне.

К сожаление сам писать я не могу, так как совсем ослеп. Вы спрашиваете в отношении лагеря, в котором я находился, в туберкулезном лазарете. Условия в лагере были невыносимые, люди умерали от голода и болезней. Нас заставляли выносить трупы. Клали жерди на плечи 4-х человек, поперек клали трупы и мы выносили их из лагеря.

Каждый думал, чтобы меня вынесли поскорее, чтобы покончить с этим кошмаром.

Перед лагерем был распределитель, там было болото, нас заставляли ночью ложиться, кто вставал – стреляли.

Обер-ефрейтор Мюллер спросил: „Кто знает немецкий язык?“. Я машинально поднял руку, он меня вытащил из этого болота.

Я помогал писать истории болезни унтерофицеру Коновальчуку.

Гражданское гестапо проверяло по баракам людей. Меня позвали в барак на проверку. Он спросил фамилию и имя. Я сказал Додин Давид. „Кто по национальности?“ - спросил он. Я сказал – беларус. Он начал на чисто беларусском языке допрос. Потом он попросил снять штаны. Я ему сказал, что такой образованный человек не должен заниматься грязным делом, пусть вызовет врача для этого. Он сказал: „Вы правы!“.

В канцелярию вошел рыжий немец и сказал , что Давид оказался еврей. Встает унтерофицер врач Ланге и на него: „Смирно! Если где-нибудь повторишь, я тебя отправлю туда, где Макар телят не пас“, и выгнал его. А мне сказал, если будут куда-нибудь вызывать, чтобы я сразу пришел в канцелярию. После этого допросов не было.

Знали, что я еврей, оберфельдфебель (фамилию не помню), унтерофицер Канавальчук, оберефрейтор Мюллер, ефрейтор Ландман и солдат Кауч.

В лагере я состоял в подпольной организации. Когда я вернулся на Родину, вскоре меня арестовали и дали 10 лет. Сидел я в лагере № 1 города Инта, Коми АССР. Освободился в 1954 году, реабелитирован в 1956 году.

С 1976 года живу в Ленинграде.

Здоровье неважное, глаза не видят, ноги плохо ходят, в основном сижу дома, на 5 этаже без лифта.

Извините, что не складно написал, поскольку память стала плохая.

Мой рассказ о жизни подробно записан на кассете в фонде Спилберга от 04.05.1998 года. Можете обратиться туда, там хранится кассета.

С уважением Давид Додин.
26.02.2007..

* * * *

Россия,
г. Брянск,
Дорошкин Яков Владимирович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Здравствуйте мои заботливые друзья и благодетели.

Примите от меня большой поклон и большое спасибо за все, и за ту помощь, какую Вы оказали мне, главное, в тот момент, когда она была очень, очень нужна, а нужна была для покупки лекарств. Лекарства все я не выкупил, но и за это благодарю Вас. Получил деньги не в евро, а в рублях – 10072 рубля. Теперь продолжаю лечение.

Вы просите, чтобы я описал свое житье-бытье.

Жизнь моя сложилась не легко. В 18 лет я был уже на передовой фронта, то есть 22 июня 1941 года. Вместе с другими солдатами защищал границу своей Родины. В это время был уже офицером, заместителем командира роты, а когда погиб командир роты, это было 29 июня 1941 года при защите Белостока, меня назначили командиром роты, тогда мне было 18,5 лет.

Это были самые тяжелые дни. 20 июля 1941 года меня ранило и контузило. Положили в полевой военный госпиталь. 23 июля госпиталь был окружен немецкими войсками. Взят в плен. В госпитале нас продержали месяц. 23 августа нас, бывших офицеров (полковник, 2 подполковника, 2 капитана и я – лейтенант), под конвоем солдат СС отправили в Германию. Разместили в 326 VI K лагере. Причем, нас – командный состав, поместили в отдельный барак, под особый СС контроль.

Голодовка была ужасная, кроме того нас часто избивали, за что, мы и сами не знаем.

15 сентября 1941 года нас, офицеров, пригнали на каменоломню, на очень тяжелую работу, а для меня, как тяжелораненного, она была не выносима.

28 декабря 1941 года я не смог выполнить задание – перенести два тяжелых камня. Тут же меня так избили, что я потерял сознание. Только на завтра я очухался. Меня сразу под конвоем отнесли пленные товарищи обратно в 326 VI K лагерь и поместили в лазарет при лагере. Здесь я пролежал до 10 февраля 1942 года. Жизнь висела на волоске, но мне помог выжить ефрейтор, который хорошо говорил по-русски. Узнав о моих жизненных делах и моей юности, он по немногу помогал мне, то хлебушка принесет, то картошечки.

2 марта он сумел отправить меня вместе с группой военнопленных к крестьянину. Я его и сейчас часто вспоминаю, и прошу Господа Бога чтобы он прожил много лет. Он сумел вырвать меня из рук СС.

Сначала нас к крестьянам на работу водили из лагеря, а в августе месяце перевели нас в лагерь Генке Маера. Хороший был человек. Особенно его жена. Она также не раз спасала меня. Я часто болел. Крестьянин, у которого я работал, Фридрих Энгельс, питание мне не приносил, а кормила меня жена Генке Маера. Спасибо, спасибо ей я и сейчас говорю.

В 1945 году, 28 апреля, при подходе американской армии, нас из этого лагеря эвакуровали. При передвижении я сбежал и вернулся в лагерь 326 VI K. Там уже были американцы. Кормили нас хорошо.

В июне месяце 1945 года меня послали заместителем командира гражданского лагеря. Задача была – собрать гражданских лиц, которые были отправлены в Германию немцами.

В августе месяце я вместе с гражданскими лицами прибыл на Родину. Прошел контрольную комиссию и 1 декабря 1945 года вернулся домой к родителям.

В 1945-1952 годах я закончил пединститут и стал работать учителем. Руководящей работы мне не давали, а учителем мне разрешали работать. Гонений никаких таких больших не было. Только денежек было маловато. Вот коротко и все. Одним словом, пережил много перестроек.

Еще раз большое спасибо. Желаю всего хорошего, здоровья, счастья доктору Готфрид Эберле, доктору Хильде Шрамм, Эберхарду Радзувайту..

* * * *

Украина,
г. Хмельницкий,
Горбатюк Петр Григорьевич..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Уважаемые господа, доктор Хильде Шрамм и господин Эберхард Радзувайт.

Я Вам очень благодарен за письмо, которое получил от Вас. Мне приятно, что демократические силы Вашей страны осознали чудовищные преступления со стороны фашистского режима бывшей Германии. Я рад, а также уверен, что бывшие советские военопленные будут рады дружбе с Вашим обществом, занимающимся контактами со странами бывшего Советского Союза. Я благодарен за денежную помощь в размере 300 евро, со стороны простых жителей Вашей страны. Мне они нужны прежде всего для поддержания своего здоровья, которое в моем возрасте требует особого внимания.

Напишу Вам немного из своей биографии.

Я родился 10 октября 1915 года в городе Хмельницком, Украина. После окончания средней школы общего образования, я закончил институт ветеринарной медицины в городе Киеве в началае 1941 года.

Когда началась война с фашистской Германией, я защищал в составе наших войск свою Родину. Случилось так, что в мае месяце 1942 года я был контужен и попал в немецкий плен. Находился в плену за колючей проволокой в восьми лагерях, сначала на Украине, а затем в Польше. Во всех лагерях, где я находился, очень плохо кормили, в день давали примерно около 200 гр. ржаного хлеба, состоящего из муки и древесных опилок и около 0,5 литра жидкости, которую мы называли „баландой“. Такое питание приводило к массовой гибели пленных от голода.

В это время мой вес был около 45 – 48 кг., а мой персональный номер № 2444. Сейчас вес у меня 70 кг.

После лагерей в Польше меня перевезли в Германию, в лагерь Зандпостель, что недалеко от городов Гамбурга и Бремена. Сразу хочу заметить, что географические названия лагеря, местности могут быть немного искажены, а также фамилии и имена людей, о которых напишу ниже, так как я все запоминал устно.

Из лагеря военнопленных Зандпостель меня, а также, примерно 20 человек (тоже военнопленных) перевезли в лагерь военнопленных находящийся примерно в 50 – 60 км от Зандпостеля в деревню Гросаспа.

Из этого лагеря мы ходили ежедневно под конвоем немецких солдат в деревню Клейнаспа, находящуюся от деревни Гросаспа примерно в 2-3 километрах.

В деревне Клейнаспа под руководством немецких крестьян, а также с их участием, мы выполняли посильные нам сельскохозяйственные и бытовые работы. Принуждения нас к работе со сторы немецких крестьян не было.

В этой деревне, кроме советских военнопленных были французские военнопленные, работавшие в таких же условиях как и мы. Я и еще один советский военнопленный работали у фрау Екатерины Гейфт и ее родственника Генриха Данка, который жил по соседству, примерно в 40 – 50 метрах от дома Екатерины Гейфт.

В доме Екатерины Гейфт еще жила ее сестра, хромая на одну ногу, и маленькая дочь Екатерины Гейфт примерно в возрасте 6 – 7 лет. Муж Екатерины Гейфт находился на фронте.

Кроме них в доме еще жил дедушка, а также беженцы из города Гамбург муж (одноногий инвалид) и его жена с маленьким ребенком.

У фрау Екатерины Гейфт еще жила и работала женщина из Советского Союза по имени Антонина, которая была привезена в Германию. Кроме нас, двух советских военопленных, у Екатерины Гейфт работали два французских военнопленных на таких же работах как и мы.

В семье Генриха Данка, жившего в другом доме, жила его жена и взрослая дочь Анита, примерно в возрасте 20 – 22 года.

Перед выходом на работу все, то есть фрау Гейфт с семьей, беженцы из города Гамбург, это муж с женой, мы военопленные, в том числе французы, в большой комнате завтракали. Только немецкая семья сидела за отдельным столом, а мы, военнопленные, за другим столом, французы отдельно и мы отдельно.

На завтрак подавали жареный картофель с привкусом маргарина, а также кольрюбе. Если мы работали в поле, в обед вместе с немцами ели хлебные бутерброды слегка сдобренные маргарином. В воскресенье в поле не работали, а ухаживали за скотом, кормили его, убирали навоз.

Сейчас я хочу описать эпизод из моей жизни в этой деревне. Возможно он вас заинтересует.

Это произошло в последний день моего плена, то есть 24 апреля 1945 года. После завтрака я вышел на хозяйственный двор дома фрау Гейфт и заметил за двором на проселочной дороге стоящую автоколонну бронетранспортеров, примерно 200 метров от меня. Возле машины стояли вооруженные британские, как я потом догадался, солдаты.

Я сразу вспомнил, что в фруктовом саду фрау Гейфт сидят в засаде вооруженные немецкие солдаты. Я не успел опомнится, как начался бой. Немецкие солдаты стреляли из стрелкового оружия, а британские солдаты из стрелкового оружия и из пушек, находившихся на бронетранспортерах.

Из этих пушек снарядами, очевидно зажигательными, были подожжены два дома в деревне. Я бросился к близлежащему дому Генриха Данка, куда я заметил подбежала фрау Гейфт и остальные жители ее дома. Мне пришлось бежать по дорожке, которая простреливалась британскими солдатами.

В доме Генриха Данка был подвал, куда спрятались все немцы и другие. Когда я добежал до подвала, меня встретила беженка из Гамбурга, сильно удрученная и печальная. Как она мне рассказала, в доме фрау Гейфт остался ее маленький ребенок.

Мне стало ее очень жаль и я решил этого ребенка принести ее матери.

Расспросив мать где его можно найти, я пошел по дорожке к дому фрау Гейфт, пригибаясь к земле, так как часть дорожки, примерно 20 – 25 метров простреливалась британскими солдатами. Я вошел в дом, нашел комнату, где лежал в коляске ребенок. Он сильно плакал. Ему было 3 – 4 месяца, как я помню – это был мальчик. Я вытащил коляску во двор и уже с нею впереди себя, во весь рост пошел по дорожке.

Меня в простреливаемой части заметили британские солдаты и по мне открыли огонь. Но к моему счастью, часть дорожки была закрыта впереди стоящим стогом дров, заготовленных на зиму, и пули попали в них.

Я отдал матери ребенка. Бой продолжался еще примерно 3 часа. Вскоре бой затих, так как немецкие солдаты отступили, а британские бронетранспортеры вошли в деревню. Я и еще другие военнопленные распросили у британских солдат как пройти нам в зону, занятую британскими войсками и во второй половине дня вошли в эту зону.

Об этом боевом епизоде, связанным с ребенком, я еще в 1980 году во время существующего Советского Союза обратился в посольство Германии в городе Киеве с письмом, где подробно описал его и еще приложил схему боя с просьбой, если можно, найти ребенка, Но мне из посольства ответили, что таких деревень в Германии нет. А между тем я по памяти помню, что письма в эти деревни шли über Harsefeld.

Сообщаю, как я вернулся на Родину. Я это сделал через пункты сбора военопленных, когда нас автотранспортом доставили в город Люнеберг, в бывшие казармы немецких войск.

Из Люнеберга мы вернулись на Родину, я в город Хмельницкий. В городе Хмельницком живу с 1945 года. Все время, до пенсии, я работал по своей специальности – в ветеринарной медицине. Мой трудовой стаж составляет 42 года. На пенсию я ушел в 1980 году. За участие в войне и трудовую деятельность Родина наградила меня 14-ю правительственными наградами, в том числе двумя орденами.

Невзгоды войны, в том числе плен, очень отразились на моем здоровье, у меня много болезней. Самостоятельно хожу только в квартире.

Уважаемый доктор Хильде Шрамм и уважаемый Эберхард Радзувайт я обращаюсь к Вам с просьбой, если это возможно, найти по этому эпизоду того мальчика, которого я привез к матери.

Я живу в семье дочери и зятя, которые работают преподавателями музыки по классу фортепиано в музыкальной школе и музыкальном училище в городе Хмельницком.

Если желаете, приезжайте ко мне в гости.

Желаю Вам счастья и здоровья.

Горбатюк Петр Григорьевич.
12.09.2005 г..

* * * *

Украина,
Николаевская область,
Горбатюк Петр Григорьевич..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Шановна панi
Доктор Хильде Шрамм
Шановнi пани
Доктор Готтфрид Еберле
Еберхард Радзувайт

Пише Вам дочка колишнього радянського вiйськовополоненного Гурова Григорiя Iвановича – Кочерженко Нiна Григорiвна. Пишу вiд iменi свого батька, який дуже старий i хворий.

В сiчнi 2007 року йому виповниться 91 рiк. Вiн погано баче i дуже недочуває, пересувається з моєю допомогою. Я знаходжусь на пенсiї i маю змогу доглядати за батьком.

Вiд iменi батька i нашої сiм'ї дозвольте подякувати Вам i всiм людям Нiмеччини за гуманiтарну грошову допомогу, яку Ви прислали нам. Але справа зовсiм не в грошах. Ми щиро дякуємо всiм людям, якi виявили свою чуйнiсть i увагу до мого батька, та багатьох iнших, таких як вiн.

Свого часу я прочитала в областнiй газетi про iснування фонду „Взаєморозумiння i примирення“. Звернувшись до працiвникiв данного фонду, я змогла заповнити анкету про батька для Вас.

Коли я розпитувала батька про роки полону, то вiн ранiше нам нiчого не говорив, лише плакав, адже полон тодi вважався ганьбою.

А зараз батько потроху розповiв нам про своє життя в полонi.

В 1939 роцi служив в м. Севастополi, де його й застала вiйна. Воював у 8-й бригадi морської пiхоти – зв'язкiвцем, а в червнi 1942 року на 120-й висотi потрапив у полон. Був вiдправлений в мiсто Бахчисарай, а згодом в Симфiропольський табiр бiля тюрми. 12 червня 1942 року його разом з iншими вiйськовополоненними в кайданах повантажили в товарнi вагони i вiдправили в Нiмеччину в мiсто Оберхаузен Рурської областi.

Працював на заводi „Гамаверн“ по виготовленню колес та осей для вагонiв. Його особистий номер був 53. Мешкав у таборi пiд номером 1208???. Про умови життя в таборах ви звичайно знаєте.

Пiсля визволення союзниками, знаходився в мiстi Оснабрюк протягом 2-х мiсяцiв, звiдки в червнi 1945 року їх вивезли на радянську территорiю.

Спочатку батько працював в Бiлорусiї на лiсопильному заводi, а в 1946 роцi повернувся додому, в Україну.

Було йому тодi 30 рокiв. Вiн одружився, побудував хату. В 1947 роцi народився мiй брат Микола, а в 1952 роцi народилася я.

Батько працював в колгоспi механiзатором, хоча до армiї закiнчив садово-виноградний технiкум.

В 1990 роцi померла дружина (наша мама), с тих пiр батько живе в моїй сiм'ї.

Батько дуже гарна людина, багато знає про життя й досi любить декламувати вiршi. Ранiше вiн багато читав.

Про роки полону згадує завжди зi сльозами на очах. I говорить нам: „Дай Бог, дiтки, вам такого нiколи не бачить i не пережить“.

Наш уряд пiклується про таких людей. Наш батько – iнвалiд вiйни I групи.

Вам велике людське спасибi за Ваше взаєморозумiння i увагу. Хай береже всiх Вас Господь!

З наступаючим Новим роком Вас! Здоров'я i щастя всiм Вам!

Гуров Григорiй Iванович.
Кочерженко Нiна Григорiвна.
12 грудня 2006 року..

* * * *

Украина,
Донецкая область,
Ефимов Павел Васильевич..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Здравствуйте, уважаемые пани Хильде Шрамм и пан Эберхард Радзувайт, а так же все члены Вашего общества.

Пишет Вам дочь Ефимова Павла Васильевича. Меня зовут Валентина Павловна. Это я занимаюсь всеми документами на оформление гуманитарной помощи от Вашего общества моему отцу.

С его слов и с его рассказов я напишу Вам о его жизненном пути.

Мой отец родился в 1919 году под городом Ленинградом. В семье было четверо сыновей: Николай, Василий, Петр и Павел. Все, кроме моего отца погибли на фронте. Самому младшему – Петру было 19 лет. Брат Василий погиб в Венгрии в 1944 году.

В 1983 году через Красный Крест я разыскала место, где от похоронен. Мы ездили с папой в Венгрию в село Абамары. Были на братском кладбище. Но могилы его мы не нашли. Рассказывали нам старики, что всех закапывали в одну могилу: русских, немецких и мадьярских солдат.

У Василия в году войны родился сын. Он носит немецкое имя Генрих, в память о немецком солдате, который спас подорвавшегося на мине, тяжело раненого дядю Василия. А подробностей я не знаю.

Мой отец Павел, когда началась война, служил в действующей армии в Махачкале (Каспийское море). Призыв 1939 года. Было ему 22 года. Молодой солдат, уроженец Севера, он тяжело переносил Каспийскую жару.

Когда началась война, их полк перебросили под Киев. Самое тяжелое бремя легло на плечи тех, кто в начале войны был в действующей армии.

За Киев были очень тяжелые бои. Папа служил в артиллерии. Когда они отступали, пушки приходилось тащить на себе. По грязи, под дождем, при любой погоде. Оставлять их было нельзя.

Потом весь полк был окружен и взят в плен. Начались самые тяжелые, самые кошмарные дни в его жизни.

После взятия в плен, их повезли товарными вагонами в Германию. Отец называет город Эльсцин. Но я думаю, что это город Эльсинген. А шахта называлась „Дойчланд“. Работал он в шахте, добывал уголь. В тяжелых условиях по 15 – 16 часов в сутки.

Кормили очень плохо. Он заболел дизентерией. Почти умирал. Но нашлись добрые люди – спасли его. Какие-то местные жители передавали им, пленным, хлеб, еду, рискуя своей жизнью.

Он три раза бежал из плена. Его ловили, жестоко наказывали и отправляли обратно.

Перед концом войны их освободили американцы и предложили уехать жить в Америку. Некоторые пленные согласились, так как боялись возвращения на Родину.

В то время, люди прошедшие плен, подвергались всяким проверкам. Я не могу этого объяснить. Но мой отец вернулся. И мерой наказания за плен ему было поселение на Донбассе (Угольный бассейн Украины). Здесь он встретил мою маму. Она тоже прошла через горе войны. В 17 лет – совсем еще девочка, она рыла окопы под Воронежем. Имя у нее святое – Мария.

Каким-то чудом, напоминанием о тех мучительных годах в плену, папа привез и подарил маме немецкую открыточку „Фрау с лошадкой“. Мама всю жизнь хранит ее.

Жили они в начале в землянке. В 1947 году пережили голод. Потом построили небольшой домик.

Папа и мама всю жизнь проработали на автотранспорте. Мама – диспетчером, папа – инженером по технике безопасности.

Сейчас папа инвалид 1-й группы. И он, и мама, и мы – его дети и внуки говорим „Спасибо Вам“. И спасибо всем тем людям, которые помнят какие нечеловеческие страдания пришлось пережить всем, кто прошел через ужасы войны. Спасибо за ту гуманитарную помощь, которую Вы обещаете ему выслать.

С уважением к Вам, с благодарностью, с пожеланием всего наилучшего в Вашей жизни.

Ефимов Павел Васильевич
Ефимова Мария Трофимовна
Ефимова (Сологуб) Валентина Павловна.

* * * *

Украина,
Черниговская область,
Клюй Иван Евтихиевич..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Головi правлiння УНФ
„Взаєморозумiння i примирення“
вiд Клюй Iвана Євтихiйовича

ПОЯСНЕННЯ

Я, Клюй Iван Євтихiйович в травнi 1942 року потрапив в полон. Через 2 мiсяцi мене транспортували в мiсто Галле. Ще через 2 мiсяцi в мiсто Лейпцiг. В мiсцi Лейпцiг доставили нас в табiр воєннополоненних, де я iснував в бараках без теплоти.

Табiр охоронявся есесiвцями з собаками за двухрядною колючою проволокою.

Харчування було 2 рази в день. 150 – 200 грамiв хлiба з тирсою, суп бруквенний (тарiлка грамiв по 150).

Щоденно фiзичнi знущання. Забитих до смертi та напiвживих хоронили без одежi на краю нiмецького кладовища.

На роботу возили пiд охороною по 10 – 12 чоловiк. На роботi по 18 годин. Копали траншеї, роботи по оборудованiю водопроводiв i всi iншi роботи.

Щоденно по 10 – 25 чоловiк мертвих або напiвживих закопували в землю, а земля ворушилась.

Клюй.

До цього: звiльнили мене росiйсько-польськi вiйська 1 травня 1945 року..

* * * *

Письмо второе..

Здравствуйте дорогие дети пани доктор Хильде Шрамм и пан Эберхард Радзувайт.

Спасибо вам большое за вашу моральную и материальную поддержку.

Я очень взволнован, что и в Германии есть такие добрые и хорошие люди, которым не безразлична судьба солдат.

Простите меня за то, что сразу не ответил на ваше письмо.

Спасибо Вам за те акции протеста, которые вы устраиваете против своего правительства. Такие черствые люди есть по всюду на земле. Такое прошлое не должно больше повториться.

Желаю вам здоровья и крепости духа, мужества и выдержки устоять и не сломаться перед черствыми душами.

Ибо так, как вы говорите своему правительсту и оно вас не слышит, вы просите у него и оно вас не видит и отворачивает лицо свое от вас, так и Господь, когда они будут просить его о помощи, так же не услышит их.

Все мы дети одного Бога и должны жить на этой земле в мире и дружбе со своей совестью, тогда наша душа будет всегда находится в спокойствии.

Да благословит Господь тех немецких солдат и тот немецкий народ, которые отзываются на Ваш призыв о помощи русским, бывшим когда-то в Германии.

Мне очень радостно и приятно осознавать, что мир стал добрее, благодаря таким людям как Вы. Хочется сказать немецким бывшим солдатам: „Не карайте себя больше за прошлое. Тогда шла война, и вы вынуждены были выполнять приказ своих начальников и командиров. Не допустите чтобы в будущем стояли у вас у власти такие как Гитлер и его приближенные. Боритесь за мир в своей стране.

Если каждый человек своей страны будет так поступать, то на нашей планете Земля не будет войны.

О тех ужасах, которые мне пришлось пережить в немецком плену, мне вспоминать невыносимо больно. По-этому прошу Вас простить меня за короткий рассказ только одного случая.

До сих пор у меня на груди остался шрам, от того железного номера, на котором писался номер военнопленного, и который немецкий офицер прикладом от автомата вогнал мне в грудь по своей нечеловеческой злобе. Да простит его Господь Бог.

Описать все страсти и страдания, которые мне пришлось увидеть в плену и перенести на себе, мне не посильно.

Обнимаю Вас и прижимаю Вас к своей груди. Спаси Вас Господи на многие лета.

С уважением к вам русский солдат Клюй И. Е.

Пишите мне. Буду Вам благодарен за Ваши письма.

Ваше письмо принесло мне отраду в мое сердце. Мне очень жаль, что и немецкому народу пришлось все это пережить. Ведь люди не в чем не виноваты.

Я уже три года вдовец.

Приезжайте ко мне, кто может. Буду рад нашему общению.

С большим уважением к Вам Клюй И. Е..

* * * *

Беларусь,
Могилевская область,
г. Бобруйск, Клочков Петр Моисеевич..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Уважаемые госпожа Хильде Шрамм и господин Эберхард Радзувайт, здравствуйте.

Хочу поблагодарить Вас за письмо и поздравление с Новым годом и Рождеством Христовым.

Я был очень расстроган Вашим вниманием ко мне. Я писал о своих воспоминаниях в Красный Крест и в Беларусский Республиканский фонд „Взаимопонимание и примирение“. Возможно, что у Вас моих воспоминаний и нет. Но дни, проведенные в плену, прошли через всю мою жизнь яркими воспоминаниями.

Итак: я, Клачков Петр Моисеевич, 1918 г. р. родился в селе Привольном Астрахан-Базарского района Азербайджанской ССР.

Забрали в армию в 1939 году. Служил в 803 стрелковом полку 48 Армии (затем она была переименована в 51 Армию). Служил в роте связи. В составе роты было 76 человек, политруком был Никонов, а командиром взвода – Волков.

В плен попал в Крыму 19 мая 1942 года. Односельчане, которые служили со мной тоже попали в плен – 23 человека: Горячев Яков Ананьевич, Тушев Исай Ананьевич, Новиков Осип Ильич, Ягодин Яков Яковлевич, Тушев Ананий Яковлевич и другие.

В марте месяце 1942 года мы сдали несколько населенных пунктов в Крыму (Владиславка, Феодосия) – генерал Армии в то время был Морозов. После сдачи городов генерала Морозова убрали, а генералом Армии назначили Козловского. Не было боеприпасов, а вместо боеприпасов нам прислали подковы и котелки. Нам дали по 5 бутылок горючего и послали в наступление. В этом бою в плен было взято несколько тысяч человек, половина из которых погибла. Нас отправили в г. Умань. Раненых, больных расстреливали на месте. Примерно в 60 км. от Умани, нас заставили строить дорогу. Спали мы в землянках, на земле. До ноября месяца мы работали на строительстве дороги, а затем нас возвратили в г. Умань, погрузили в эшелоны и отправили в Германию, в 318 лагерь. В день умирало от голода по 300-400 человек. Каждому пленному дали номер. Мой номер – 550665.

Спали мы на трехъярусных нарах. Мои нары находились в нижнем ярусе. Иногда мы не спали сутками, так как пленные, которые забирались наверх топтали нас ногами. За малейшую провинность нас постоянно избивали розгами – по 25 ударов по голому телу. Были у нас два полицая – два Федора (фамилии их не помню). Один – воронежский, другой - сибиряк. Издевались и били нас беспощадно. В 318 лагере многие попали на виселицу за то, что с нар было отодрано несколько досок для разжигания костров. Пленные, на чьих нарах были отодраны доски, все были повешены. А нас всех в течение многих часов заставляли ползать вокруг лагеря по снегу. В тридцатиградусный мороз утром открывали двери, окна. Брикетов для обогрева практически не давали.

С 318 лагеря нас переправили в Польшу (г. Кутавица). Работали около трех месяцев на шахте Летандра (точно название не помню) на глубине 600 метров. Мы были почти скелетами, дошли до основания. И в 1943 году 18 обессиленных человек, которые не могли находиться в шахтах (среди которых был и я), отправили в Германию в тот же 318 лагерь в „блок слабых“, где мы восстанавливались.

В начале 1944 года 85 пленных из лагеря отправили работать на завод и к помещику Лоренцу, который жил в деревне Петровица. Говорили, что он занимал в Германии где-то десятое место по возделыванию земледелия. Вместе со мной у помещика Лоренца работали – украинец Коваль Алексей, москвич Малахов Женя – всего 30 человек было русских, 30 человек крымских татар и 28 человек – французов.

Когда к Германии стали приближаться Советские войска, нас перебросили работать в шахту города Оленбурга.

Лагерь находился в лесу. В лагере было 750 человек (были разбиты на три лагеря по 250 человек).

В 1945 году, примерно 8 – 9 мая нас освободила армия Конева (2-й Украинский фронт) и всех нас отправили в г. Швайнг, который находился в 40 км. от Оленбурга.

Оттуда нас распределили по полкам и отправили на полтора месяца в Карпаты, где мы воевали с бендеровскими бандами. Затем нас отправили в Венгрию, в Будапешт, где мы работали на армейских складах и проходили проверку СМЕРШем. В 1946 году с Венгрии нас отправили в Белоруссию, а оттуда демобилизовали и отправили домой, в Азербайджан, где мы много месяцев вновь проходили проверку.

Все последующие годы я жил в Азербайджане, работал в колхозе плотником, а затем виноградарем.

Во время войны я, практически, ослеп на один глаз, а в 1980 году, работая на виноградниках, повредил второй глаз. Заболел катарактой, глаукомой. Сделали операцию, неудачно и я практически ослеп на оба глаза. Не вижу ничего, днем – только силуэты, очертания. Я – инвалид 1 группы по зрению и инвалид – как участник ВОВ.

В 1995 году нас с женой забрала дочь в Белоруссию.

В феврале 2005 года не стало моей любимой жены. Мы с ней прожили 66 лет в любви и согласии.

Я Вам очень благодарен за память и помощь мне.

Что касается моей фамилии, сейчас в паспорте моя фамилия пишется „Клачков“, а не „Клочков“. В Азербайджане, при замене паспорта по ошибке вместо буквы „о“ написали букву „а“, так я стал „Клачков“.

До свидания, с уважением к Вам – Клачков П. М.
06 февраля 2006 года..

* * * *

Украина,
г. Херсон,
Кобря Владимир Акимович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Уважаемый коллектив общества „Контакты“ к Вам с уважением и найлучшими пожеланиями Кобря Владимир Акимович.

Желаю Вам крепкого здоровья, а в Вашей полезной работе – успехов.

За помощь мне в размере 300 евро, которые я получил, также большое спасибо гражданам Германии, которые приняли участие в благородном деле.

Из Нойбранденбургского лагеря для военнопленных, (по истечении многих лет забылось название), меня забрали на работу. Я работал на ферме в графском имении Ивенак. Выполнял разные работы по хозяйству.

После освобождения Советской Армией, нас направили на сборный пункт, где формировались рабочие батальйоны, и отправили на Север, в Якутскую автономную республику, в город Алдан, в Алданское рудоуправление „Союзруда“, где работал на руднике.

Работа тяжелая – откатка породы из штольни одноколесной тачкой по металлическим листам в отвал. Питание очень плохое. На работу ходили на час раньше, чтобы к 8.00 быть на рабочем месте. Приходилось идти на гору, где был меньший уклон – гора высотой 1000 метров, со стороны поселка – почти отвесная скала.

Поселок находился возле речки Илилшак. В поселке Илмах, в 10 километрах от рудника, начал строить электростанцию. Я попал на курсы электромонтеров, работал электриком.

В 1949 году заболел и в 1950 году поехал домой, в город Херсон. Дома застал тяжелобольного отца и очень слабую мать. В скорости умер отец – он в войну был в Германии, работал на железной дороге. Два моих брата во время оккупации тоже были угнаны в Германию на работы. Поступил на завод, где работал электриком. Через некоторое время похоронили мать. Женился. Имел двух сыновей. Пришло горе в семью – погиб младший сынок на 7-м году жизни. Мы сильно затосковали и решили переехать из города в село. В селе работал электриком до выхода на пенсию.

Родился у нас третий сын, вырос, ушел в армию. Жена очень скучала и поехала к нему, чтобы увидется, но по дороге погибла в автокатастрофе.

Сейчас я остался с младшим сыном в селе Ингулец, где живу вместе с его семьей. Очень часто болею. В основном головные боли и трудно двигаться.

Это немного о моей судьбе после войны. Очень много воспоминаний о событиях в моей жизни, которые трудно передать в письме.

С уважением Кобря Владимир Акимович.

P.S. Поздравляю с Рождеством и Новым Годом весь Ваш коллектив, успехов и здоровья.
14.12.2006.

* * * *

Письмо второе.

Здравствуйте!

С приветом к Вам Владимир Акимович. Пишу Вам о том, что помню.

Много лет прошло, уже здоровья нет, болит голова, немеют пальцы, ходить тяжело. Вам пишет моя внучка.

До войны мы жили в бараках, возле консервного завода. Мать и отец работали на заводе. В 1940 году дали земельный участок на строительство дома.

В 1941 году началась война. Мы переехали в недостроенный дом.

В августе 1941 года пришли немцы в Херсон – боев почти не было, только мелкие перестрелки.

Немцы сразу выдали приказ всем мужчинам с 14 до 50 лет явиться на учет. С начала войны отца забрали на рытье окопов, а когда заняли Херсон, он пришел и надо было явиться на биржу.

На бирже брали на работы. Он пошел работать на железную дорогу.

Я тоже ходил на биржу. Дали карточку, которую каждую неделю надо было отмечать, если нет работы.

Старшего брата забрали в Германию. Забирали от 24 года рождения и больше.

Был введен комендантский час: в зимнее время с 16.00 до 8 утра, летом – с 18.00 до 8 утра. Рабочим выдавали пропуска.

Жизнь была тяжелая. Есть нечего. Тому, кто работал, давали 400 граммов хлеба.

Люди начали ходить по селам, менять одежду на зерно. Делали мельнички и мололи зерно, пекли лепешки.

В 1942 году я попал на работу в бывшую совхоз-колонию. До войны там работали заключенные. Мне дали пропуск. Я поливал по канавкам огороды. Надо было идти в 4.00 утра и до темна. Давали 200 граммов хлеба.

В 1942 году мы уже обрабатывали землю, садили картошку, кукурузу, немного улучшилось питание.

В 1943 году меня направили на комиссию. С 1926 рождения уже забирали в Германию.

Я от изнурительной работы ослаб. Поливать приходилось босиком. Обувь не давали, а у меня нечего было одеть. Мечтал о резиновых сапогах. Зимой мать сшила валенки. Галоши еще были до войны.

На комиссии меня освободили от Германии. Дали справку, что освобожден от Германии. Эта справка меня выручала. Когда я пришел на работу, показал справку и сказал, что больше поливать не могу, меня направили в сторожа.

В 1943 году Советские войска подошли к Днепру. Началась эвакуация из Херсона. Всех рабочих отправили в Гермнию. Отца тоже отправили. Он взял с собой моего брата 1928 года рождения, а я остался с матерью, благодаря справке.

В декабре 1943 года начали выселять людей из Херсона и близких районов к Днепру. Меня с матерью направили в этап и погнали дальше от Днепра.

В деревне Музиковка ночевали в церкви, потом в свинарнике. В деревне Бормотово распустили. Я с матерью остались жить у одной бабки. Там пробыли 3 месяца.

12 марта 1944 года освободили Херсон Советские войска. Мы вернулись домой.

Бои шли сильные, город горел, заводы и вокзал взорваны. Я пришел работать на завод, на стройку.

В мая 1944 года забрали меня в армию и отправили в город Муром Ивановской области в запасной полк, где обучали военному делу. В сентябре отправили в действующую армию. В 1945 году в январе отправили на фронт. Провоевал до марта 1945 года. Попал в плен. С разбитой головой отправили в лагерь военнопленных в город Нойбранденбург, где направили на работу в хозяйство Ивенак. Освобожден в конце апреля 1945 года.

Направили на сборный пункт, оттуда в Якутскую республику, в город Алдан.

В 1950 году вернулся домой.

Это вкратце о моей жизни в тот далекий период.

С уважением Владимир Акимович.
28.01.2007 год..

* * * *

Беларусь,
Минская область,
Найдович Андрей Васильевич..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Уважаемая госпожа Хильде Шрамм и господин Эберхард Радзувайт, здравствуйте!

На Ваше письмо я дал ответ на адрес Бюро жалоб в Белорусском фонде „Взаимопонимание и примирение“, но, видимо, они его Вам не передали и поэтому я пишу повторно.

Я согласен, что ничто не должно быть забыто, и особенно молодежь должна знать, что пережило поколение прошлого столетия.

Война не приносит радости ни победителям, ни побежденным. Из-за амбиций „вождей“ страдают целые народы, поколения, и прежде всего, простые люди.

Я родился в большой крестьянской семье и после окончания зубоврачебной школы был призван в Красную Армию. Война застала меня 22 июня 1941 года в крепости Осовец, где я служил зубным врачом 261-го стрелкового полка.

Было приказано вмесе с ездовым отвезти на повозке четырех тяжелораненых командиров в участковую больницу в город Кнышин.

После передачи раненых, встретил в городе бойцов артиллерийской батарии 164-го артиллерийского полка и вместе с ними направился в сторону Минска, так как был получен приказ отступать.

Пленили меня вместе с другими медработниками около Минска 6 июля 1941 года. Нас повели в Минск, где мы пробыли недолго, затем нас собрали в большую колонну и погнали в Бяло-Подляску. Там жили мы в палатках, спали на сырой земле, пищу, если можно ее назвать пищей, давали очень ограниченно и плохого качества, не было в достатке воды, чтобы попить. Страшнейшая антисанитария, завелось очень много вшей. Они кишели не только на нас, но и на земле, где мы спали.

В Бяло-Подляске жили до похолодания. Затем нас погнали в Демблин, где собрали около 120 тысяч военнопленных. Спали на полу, кто-то на пристроенных двухярусных нарах на соломенных матрацах, без одеял. Настолько были голодные, что начали есть трупы. Медики, как могли, убеждали людей этого не делать. В лагере начался сыпной тиф. К концу зимы из 120 тысяч военнопленных осталось около 8 тысяч. Еженедельно умирало 1,5-2 тысячи человек, обезумевших от всех лишений, голода, холода.

Что могли, то пытались сделать медики, чтобы облегчить свою и других участь. На территории лагеря в это время немцев не было, они боялись заразиться тифом и умереть.

Летом, нас, выживших после страшного кошмара, вывезли в Германию в Шталаг IV Г.

Перед тем как вывезти, нас построили, помыли, старую одежду забрали, выдали лагерную робу, на ноги выдали деревянные башмаки.

После того, как привезли в Германию, нас осмотрели и определили в рабочую команду. Я попал в команду, которая добывала сырье для изготовления торфобрикета в Гросцессене.

Жизнь здесь значительно отличалась от прежней. Мы регулярно мылись, не умирали от истощения, жили в отапливаемых бараках. Работали в любую погоду. Был даже свой лазарет. Выдавали даже лагерные марки.

В 1944 году меня перевели в Лейпциг, где я работал в лазарете Вальвия зубным врачом. Лечил военнопленных с разных стран. В лазарете работали врачами болгарин, поляк, украинец. Здесь же в Вальвии нас освободили американцы.

После войны год служил в действующей Армии, а после демобилизации вернулся на Родину в город Червень. Работал зубным врачом, заведующим зубопротезным отделением.

Учитывая то, что я был в плену, у меня не было возможности продолжить учебу в медицинском институте. (Когда я демобилизовался, мне было только 25 лет). Были проблемы со строительством жилого дома, разрешили строиться только в 1950 году. До 1953 года жили на частных квартирах.

Работал врачом до 63 лет, затем ушел на пенсию.

Жена моя до войны работала фельшером в городе Кнышин. Когда началась война, она с недельным ребенком, моей дочерью, пешком добралась до Могилева, где жил ее дядя. Сколько она пережила, пока добралась, можно описать только в повести. Кругом огонь, дым, кровь и недельный ребенок на руках.

Семья наша большая и дружная. Имею дочь и сына, внука, внучек и 7 правнуков. Здоровье очень слабое, двигаюсь в пределах своего двора. Да и откуда может быть здоровье в 84 года после перенесенного ада фашистского плена с начала до конца войны.

Сегодня кажется, что такое невозможно пережить, и удивляюсь возможностям человеческого организма.

Большое спасибо, что Вы занимаетесь работой по связям с поколениями. Погибли во время войны не 3 миллиона человек, а 20 миллионов, каждый третий житель Белоруссии остался на той жестокой войне. Осиротели дети, остались без детей и помощи престарелые родители, вдовы. Без родителей остался и мой зять. Его отец погиб в 1941 году, мать в 1944 году. Он воспитывался в Червенском детском доме № 1.

Войну невозможно забыть, не возможно простить нацизм. Немцы были разные. Были такие, что помогали военнопленным. Дважды за время войны спасали мою жену и дочь от смерти.

Спасибо Вам за внимание. Найдович Андрей Васильевич.
16 ноября 2005 года..

* * * *

Украина,
г. Донецк,
Олефиренко Георгий Федорович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Уважаемые дамы и господа!

Вторую мировую войну я начал в Белоруссии, где служил с 1940 года в 55 стрелковой имени Ворошилова дивизии. Сначала в Бресте, а незадолго до начала войны нас перевели в город Слуцк, около Минска.

Первый бой мы приняли на 191 километре Брест-Литовского шоссе на рассвете 24.06.1941 года. Наша дивизия была разбита и 26 июня 1941 года я пристал к 44 стрелковому полку (командир майор Гаврилов) 42-й стрелковой дивизии, которая до войны дислоцировалась в Брестской крепости.

В том полку я воевал примерно полтора месяца в раведвзводе и принял участие в нескольких боях. Потом было поспешное отступление, окружение нашей группировки в Брянских лесах, выход из окружения и дальнейшее отступление на юг, вдоль левого берега реки Днепр.

В сентябре 1941 года я оказался южнее Киева, среди войск, защищавших столицу Украины.

Защитники Киева, оставив город, переправились на левый берег Днепра и оказались в окружении. Я несколько дней скрывался в приднепровских плавнях и однажды, придя на какой-то хутор в поисках пищи, наткнулся на двух немецких солдат. Так я оказался в плену.

Привели меня в село Чапаевка, Золотоношского района бывшей Полтавской области, где на территории колхозной животноводческой фермы был оборудован временный лагерь для военнопленных. Часть территории была обнесена забором из колючей проволоки, по периметру установлены вышки с пулеметами, патрулировали часовые.

Первые несколько дней нас не кормили, затем начали кормить раз в сутки варенными овощами, крупами гречихи и проса. Хорошо, что в эти дни шли дожди, воды было полно в лужах.

Примерно через 10 дней нас вывели из лагеря, построили в колонны по 100 человек и повели группами по 1000 человек на юг.

Когда мы отошли немного от села, в районе лагеря поднялась частая ружейная стрельба. Я не придал этому значения.

На первом привале несколько пленных в метрах 20 от нас разожгли малюсенький, чисто символический костер. В это время к ним подъехал на лошади немецкий офицер и начал что-то громко говорить, показывая на костер. Естественно, его никто не понимал. Тогда он вытащил из кобуры „Парабеллум“ и выстрелил в голову одному из сидящих. Костер сразу же погасили.

Прозвучада команда, и нас начали строить в колонны. В это время раненный зашевелился и застонал. К нему подошел немецкий солдат и пристрелил его из винтовки. Мне сразу стала понятна стрельба в оставленном нами лагере. Это пристреливали тех, кто не мог идти – раненных, больных и слабых.

Сколько их осталось лежать на пути нашего следования до города Кировоград, куда мы прибыли, когда уже стояли сильные морозы.

В самом начале пути со мной произошло невероятное событие. На второй или третий день пути меня позвал из колонны офицер, который командовал солдатами, конвоировавший нашу колонну. Я, признаться, струхнул. Он молча обождал, когда подойдет обоз, подошел к одной из повозок, поднял брезент, взял булку белого хлеба, отрезал половину (около 1 кг.) и дал мне. Я поблагодарил его и хотел идти догонять свою колонну. Но он показал – кушай здесь. Я шел рядом с ним, отрывал от хлеба кусочки и ел. Не успел я прийти в себя от состояния, в котором оказался, как с хлебом было покончено.

Хотя с тех пор прошло уже 64 года, я до сих пор помню то наслаждение, которое получил, кушая хлеб. Я не понимал, почему он это сделал.

В другой раз, когда он дал мне что-то из продуктов, он заметил, что я похож на его младшего брата, который так же воевал на восточном фронте.

Фамилия этого офицера – Опель. Он был командиром взвода полковой батареи 75 мм пушек. Вторым командиром взвода был офицер по фамилии Кайзер. Их полк, а возможно и вся дивизия, конвоировали военнопленных.

В начале декабря 1941 года нас привели в город Кировоград и разместили по лагерям. Я попал в лагерь, устроенный в городской тюрьме.

Пленные рассказывали, что перед нашим приходом немцы отобрали в лагере людей, похожих на евреев, и политработников (по специальной нашивке на рукаве), раздели их до нижнего белья и поливали из шланга холодной водой, пока те не замерзли. Лично я этого не видел.

В бывшем Советском Союзе я вынужден был скрывать обстоятельства моего пребывания в плену.

Лет десять назад я начал поиски Опеля или его родственников. Дважды писал на радио „Немецкая волна“, в посольство Германии в Киеве, в Совет ветеранов войны в Бонне, в отделение Красного Креста в городе Донецке.

К сожалению, никто мне не ответил. А жаль. Я бы хотел на склоне лет поблагодарить Опеля или его родственников за гуманность, за все то хорошее, что он для меня сделал.

24 мая. 2005 г. Олефиренко Георгий Федорович..

* * * *

Письмо второе.

Уважаемые
госпожа доктор Хильде Шрамм
господин Эберхард Радзувайт

Сердечно благодарю Вас и в вашем лице немецких граждан, оказавших мне материальную поддержку. А, главное, за оказанное уважение человеческому достоинству, которое я не получил от своего государства.

В бывшем Советском Союзе военнопленные считались изгоями и предателями.

Подавляющее большинство советских солдат и офицеров попали в плен в результате стратегических ошибок бывшего командования страны.

Хорошо, хоть сейчас бывших военнопленных не третируют и не ограничивают в правах.

К немецкому народу у меня никакой ненависти нет. Немецкий народ также очень пострадал от последствий войны.

Я знаю, что вина за минувшую войну лежит на преступных правительствах бывшего Советского Союза и гитлеровской Германии.

Я до сих пор благодарен офицеру германской армии господину Опелю за оказанную мне поддержу во время плена.

Несколько раз я пытался разыскать его родственников, чтобы поблагодарить их, но мои попытки не увенчались успехом.

Свои воспоминания о пребывании в плену я сдал вместе с другими документами на получение гуманитарной помощи.

Высылаю свои фотографии – в настоящее время и во время войны.

Еще раз благодарю. Желаю Вам здоровья и успехов в Вашей благородной деятельности.

23.01.2006 г. Олефиренко Георгий Федорович..

* * * *

Украина,
Запорожская область,
Бердянский район
Онищенко Яков Максимович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Уважаемые доктор Хильде Шрамм и Эберхард Радзувайт!

Хочу поблагодарить Вас за оказанную помощь. Пусть она и небольшая, но все же приятно осознавать, что и в Германии знают о Советских военнопленных, которым как и другим очень многим пленным, выпала нелегкая жизнь за колючей проволокой.

Голод, болезни унесли жизни многих наших людей, а мне посчастливилось выжить. Этим во многом я обязан немецкому рабочему по имени Макс, который тайком подкладывал нам бутерброды, указывая взглядом, на то место, где положил. Очень часто вспоминаю об этом его геройском поступке и сильно ему благодарен за это.

Не выходит из моей головы один трагический день из тех тяжелых лет.

Город и завод бомбили американские четырехмоторные самолеты-крепости. Бомбили очень часто. На это время мы прятались в бомбоубежище, которое состояло из двух отделений. В одно бежали немецкие рабочее, мы в другое. Это был один из таких дней. На заводе были на практике 18 детей-учеников заводского училища и их преподаватель. Эти дети каждый день проходили колонной, по двое, мимо мастерской, в которой я работал.

Налетели самолеты, все побежали в бомбоубежище, и дети тоже. И вдруг со страшной силой все бомбоубежище как бы приподнялось и рухнуло обратно. Под него попала и взорвалась тонная бомба. То, что потом пришлось увидеть, было ужасным. Соседнее отделение было полностью разрушено, там же погибли все дети. Остались в живых только половина находившихся в моем отделении, а половина погибла от газов и осколков. Эти дети до сих пор в моей памяти. Хочу выразить глубокое соболезнование родным этих деток.

Еще раз хочу поблагодарить Вас и общество за то благородное дело, которым Вы занимаетесь, людей, которые оказали нам помощь, более ценную морально, чем материально.

Мне 86 лет. Живу с супругой. Имею двух дочерей, пять внуков, три правнучки.

Искренне желаю им светлого, мирного будущего, как и всем живущим на этой земле.

С уважением к Вам и наилучшими пожеланиями Яков Максимович.
Украина. 2005 г..

* * * *

Украина,
Хмельницкая область,
Орехов Павел Кириллович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Уважаемая Госпожа
Пани доктор Хильде Шрамм
Уважаемые Господа
Пан Еберхард Радзувайт
Доктор Готфрид Эберле

Я, Орехов Павел Кириллович, 1922 года рождения, бывший военнопленный, хочу вас поблагодарить за Вашу гуманитарную помощь – 300 евро, которые Вы мне прислали, и желаю Вам крепкого здоровья и 100 лет прожить.

Теперь я хочу описать Вам историю своей жизни.

Я был призван в Красную Армию, тогда она так называлась, 28 октября 1941 года. Воевал я в составе 253-го стрелкового полка.

В 1942 году в июле месяце наш 253 стрелковый полк был окружен немецкими войсками.

Мы отступали трое суток, до города Старый Оскол. Ночью мы шли, а днем прятались в пшенице, потому что днем нас бомбили и обстреливали немецкие самолеты.

Когда мы на третьи сутки подходили к Старому Осколу, немцы кольцо уже сомкнули.

Не доходя до города около села Отамановка был жаркий, страшный бой. Наш 253 стрелковый полк не сдавался в плен. Мы бились 8 дней, много наших бойцов полегло, но так как у нас кончились боеприпасы и продукты, мы вынуждены были сдаться в плен.

Когда немцы пригнали нас, пленных, в село Котенево Курской области, нас остановили около дома культуры. Из здания вышли немецкие командиры и один из них чисто по русски сказал: „Ну что, ... довоевались“.

Первые сутки мы были не обгорожены, а потом немцы взяли несколько человек из пленных, и пленные принесли столбы и колючую проволоку и обгородили сами себя.

Не далеко от нашего лагеря протекала речка. Был июль месяц. Стояли жаркие солнечные дни.

Наши пленные солдаты пошли на речку купаться, а немцы, которые нас охраняли, не воспрещали. Наши пленные искупались и пошли на другой берег, в другой куточек этого самого села. А в селе полно было немцев, считай это ж передовая была. С другого конца села немцы открыли по нашим стрельбу. Пленные побежали обратно, где мы находились, а те немцы, что нас охраняли, не пускают к нам. Приблизительно их было человек 30. Поставили их на колени. Один немец взял добру палку и начал их бить по голове по спине, а другой немец принес ручной пулемет и дал по ним очередь. Они все упали. Через несколько минут человек 7 встали. Мы думали их будут добивать, но их не добивали, а пустили к нам.

Немцы заставили пленных выкопать братскую могилу, пленные покидали убитых в яму и засыпали землей.

А еще было так. Привезла машина русские сухари в бумажных мешках. Шофер был русский пленный. Немец стоял на машине, набирал в руку сухари и кидал между пленных. А мы все были голодные. Мы кидались за сухарями. Около нас стоял немец с палкой. Как мы только кинимся за сухарями, а он бьет нас палкой по голове, по спине и регочет.

А еще было так. Привезли на подводе муку в мешках. Один немец стоял на подводе около мешков, а нас пленных построили в колонну по-одному. Мы подходили к подводе. Немец каждому в пилотку кидал жменю муки. Каждый, кто получил жменю муки, должен был быстро отойти в строну. Один пленный не успел скоро отойти в сторону, а немец стоял близко и ударил его штыком. А другой немец начал ругать его, аж на него наставил винтовку. Хотя я тогда не понимал немецкого языка, но я догадался, и я понял, что и между немцев есть хорошие люди.

Потом нас вывезли в Лоторингию, в город Кнутанге, где я работал на двух шахтах. Одна шахта называлась Бурбах, а другая Фонтуа.

Работа была тяжелая.

Освободили нас американские войска в 1944 году. После освобождения я еще служил в Советской Армии сначала в Германии – город Гальберштадт, а потом в России – город Горький. В 1946 году я демобилизовался и приехал на Украину. И по сей день живу на Украине.

Живу я можно сказать плохо. Жена моя умерла в 2003 году. Я больной, работать не могу. У меня сильная отдышка. Получаю пенсию. Имею три дочери. Одна в России, другая в Одессе, а третья живет со мной, тоже получает пенсию.

Пенсию мы получаем малую, а лекарства стоят дорого.

Проработал я всю жизнь. Имею стаж 51 год. Сразу после войны все восстанавливали. Все было разрушено. Работали до упаду. А теперь мне уже 84-й год. Во всем я нуждаюсь, а его нет.

Дорогие господа, еще раз хочу вас поблагодарить за помощь, что вы мне оказали.

Желаю Вам крепкого здоровья и 100 лет прожить.
Орехов Павел Кириллович..

* * * *

Россия,
Брянская область,
Пенязь Федор Кириллович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Здравствуйте.
Меня зовут Пенязь Федор Кириллович 20.04. 1918 г.р.

Вот уже во второй раз получили от Вас письмо и решили написать Вам ответ. Мы и после первого письма хотели написать, но честно говоря, не смогли разобраться с адресом. А вот сейчас адрес ясно написан на конверте.

В письме-обращении Вы просите нас рассказать о жизни прошлой и настоящей, а так же дать ответ на вопрос касающийся денежной компенсации.

Постараюсь ответить на Ваши вопросы кратко. Вы только извините, если название городов или рек будут написаны слегка неточно (с ошибками).

Ответ на вопрос о компенсации.
Деньги, 300 евро, я получил.

Ответ на вопрос о жизни прошлой и настоящей.
Родился я в 1918 г. в хуторе Стражевка. Окончил всего лишь три класса школы, а затем пошел работать. Дома с отцом занимались земледелием. И это все продолжалось до 1939 г.

Осенью 1939 г. меня забрали на службу в армию. Служил я в Польше в г. Черновцы. Я занимался лошадьми, поскольку служил в конном отделении. Ничего особенного, уход и тренировки.

Когда мне оставалось несколько месяцев до увольнения из армии началась война. Нам отдали приказ снарядить коней, зацепить пушки, собрать всю амуницию к походу.

Затем мы передвигались по территории Польши (к сожалению я не помню названий городов и деревень, которые мы проходили) с целью занять выгодную позицию. Судя по быстроменяющимся приказам, ситуация на фронте менялась быстро.

После долгих передвижений по Польше нам отдали приказ двигаться в глубь России (ближе к Москве). Вот здесь и начались трудности.

Возле города Бершин на реке Буг мы приняли свой первый бой. Когда у нас закончились снаряды, командир второго взвода приказал распрегать лошадей и спасаться кто как может. Многие из нас были убиты, многие захвачены в плен, а вот я убежал.

После долгого похода я пришел на Украину, село Яблунивка. Присмотревшись, понял, что село уже захвачено немцами. Трое суток лежал в огороде позади какого-то домика. Питался так. Ползком добирался до мусорки, ел очистки вареной картошки.

На четвертые сутки меня поймали. Вместе со всеми пленниками загнали в школу. Сидели мы там сутки, затем перегнали в свинарник (Зенигородский район). Сидели мы там долго – сколько точно, я не помню.

Кормили нас плохо, кусочек хлеба, стакан воды. После мусорки это было вкусно, но мало. (Еще трое суток и я бы не выдержал).

Изможденный и обездоленный я довольно уверенно стоял на ногах. Это и спасло мне жизнь.

Когда пришли поезда, всех заключенных вывели во двор, построили и начали выбирать наиболее крепких. Туда попал и я (в ряды наиболее крепких). Нас распределили по вагонам и отправили в Германию.

В вагоне нам давали суп. Это и спасло мне жизнь. А те кто остались на Украине, наверное умерли от голода или их просто расстреляли.

По прибытию на место назначения (в Германии), нас отправили в распределительный пункт.

Там меня и еще 29 человек забрала дочь начальника каменоломни. Эта каменоломня находилась в лесу возле города Сальцбург.

Два года я бил камень по 15 тонн в день (моя норма). Сильно болели руки и ноги, но я терпел. В этом месте жалоба означала смерть или как минимум избиение дубинками.

Когда приблизились американские войска (именно они нас освобождали), надзиратели каменоломни построили всех пленных и погнали через лес в сторону города.

Многие убежали в лесу. Я смог убежать, когда нас загнали в город.

Когда пришли американские солдаты, нас собрали, посадили в грузовики и отвезли к поездам. Железнодорожными составами нас отправили на границу России. (Станция Перемишель, г. Хиров или г. Киров точно не помню).

На границе нас допросили о том что мы делали, где мы были. После допроса я был отправлен в строительно-монтажную контору города Борислав, где 1,5 года работал строителем. Строили рыбные склады, восстанавливали кирпичный завод. Затем всю нашу бригаду распустили по домам.

Вернувшись домой в хутор Стражевка устроился работать в колхоз в поселок Пчела. В колхозе занимался земледелием и строительством, а на зимний период меня отправляли на лесоповал в леса Брянска или Архангельска. На весенне-летний период мы снова возвращались в колхоз.

Женился я в 1947 году. После росписи мне от колхоза дали леса на строительство нового дома.

Своими руками срубил дом, но становить сруб в Строжевке мне запретили. Представители сельского совета сказали, что наше село определено под снос.

В 1971 году я и переехал в п. Овсеенок. Сразу устроился в колхоз, и там работал долго. Даже с наступлением пенсионного возраста работу не бросил. Работал пока мог.

Затем я сильно заболел и попал в больницу. Вот тогда и понял, что не смогу больше работать, поскольку был очень слаб. Вот так и началась моя пенсия.

Дома в меру своих сил и возможностей занимался земледелием и скотоводством. От продажи скота поднакопили немного денег.

Хотя почему немного, много. В то время могли себе позволить три автомашины ВАЗ-2106. Хотелось помочь детям и внукам.

Но не тут-то было. На нашу голову „свалилось“ такое чудесное явление – инфляция. От нашей суммы в банке вычеркнули нули и в ней вместо тысяч получились рубли.

Все было хорошо до тех пор, пока мы не поняли, что наши деньги просто обесценились, а нас обманули.

В банке нам сказали „не возмущайтесь, вы не одни такие“. Мы понимали, что таких как мы много, но нам легче от этого не становиться. Правительство обещало выплатить компенсацию, но нам и по сей день ее не выплатили.

Вот так и живем на одни лишь пенсии.

Признаюсь честно, жить бывает трудновато, особенно когда что-нибудь болит.

Звонишь в больницу чтобы выслали скорую помощь, а они с усмешкой говорят подождите. Вот и ждем по три с половиной часа, вместо 30 минут, за которые к нам можно доехать при скорости 60 км в час.

А когда машина скорой помощи приезжает, то на нас стариков и смотреть не хотят. У медика на все болезни один диагноз. Он говорит: „ Ну что вы хотите, старость, сужение сосудов“ и т.д.

И если речь касается госпитализации, то врач говорит, что не видит причин для стационарного лечения.

У нас в районной больнице с этим проблема. Даже при наличии свободных мест в больнице нам говорят, что мест нет.

Я думал, что это только нам, старикам, это говорят. Но как оказалось, они это говорят всем, даже молодым.

Признаюсь честно, я этого подхода со стороны врачей не понимал до тех пор, пока не встретился с одним из своих сослуживцев, в прошлом, товарищем по окружению. Он объяснил мне в чем дело.

Оказалось, что это все началось с городской поликлиники, где за то, чтобы положить человека в больницу на стационарное лечение, необходимо дать лечащему врачу 1000 рублей в виде взятки.

Но вы не думайте, что врачи просят деньги. Нет. Они делают вид, что ничего не понимают. Но деньги берут и находят места.

Исключение составляют тяжело больные люди. Их как и положено поместят в лечебный корпус бесплатно.

Судя по всему, этими методами стали пользоваться и в нашей районной поликлинике. В нашем регионе должно быть бесплатное лечение, т.к. у нас зона „Чернобыля“ (после взрыва на АЭС в г. Чернобыль, у нас высокий радиационный фон).

Так оно и есть, нас лечат бесплатно и лекарства бесплатные, только нам выписывают не все, а что положено.

Если поехать в областной город Брянск, (у них нет зоны Чернобыля, но есть список льготных лекарств, которые нам положены), и обследоваться, то нам выпишут лечение, и на листочке пишут лекарства, которые нам должны выписать в районнной поликлинике.

Эти лекарства выписывают, но не все. И если задать вопрос: „почему остальные лекарства не выписали“, нам отвечают: „остальные лекарства не являются выписными“.

Но если снова поехать в Брянск и сказать, что эти лекарства невыписные, то нам достанут прейскурант и покажут, что эти лекарства здесь есть, и у нас в городе точно такие прейскуранты.

И вот тогда с уверенностью приезжаешь в Клинцы и говоришь врачам, что такие лекарства в прейскуранте есть. Они слегка улыбнуться, и с такой же увереностью говорят: „Да, вы правы, они есть, но только в новом прейскуранте, который нам совсем недавно прислали, а мы вам выписывали со старого списка, поскольку нового у нас еще не было“.

Но мы то знаем, что этот список (прейскурант) утвержден уже давно и не менялся.

Но времена, когда я мог без особых усилий вынести поездку в три-четыре часа на рейсовом автобусе до Брянска, далеко в прошлом.

Сейчас мне 87 лет, и возраст сказал свое громкое слово. Я с трудом переношу поездку в 30 минут до районного города Клинцы. В город езжу по крайней необходимости.

В письме-обращении говориться, что Вы хотели бы знать о нашей сегодняшней жизни. Постараюсь ответить кратко.

Живем в небольшом домике втроем. Я с женой и внук (сын дочери), без которого мы уже никуда. Он помогает нам по дому и по хозяйству. В общем, делает все, что требуется.

Вы и представить себе не можете, как я был рад получить это письмо. Не только потому, что в нем было извещение о выплате денег, а потому, что в нем говорилось, что это пожертвование от граждан Германии.

Мне приятно осознавать, что нас готовы поддержать. Огромное им и Вам всем за это спасибо.

Наверное прав тот, кто сказал, что время лечит раны. И Ваше письмо тому подтверждение. И очень хочется, чтобы таких ран не было в судьбах наших детей. Хочется, чтобы страны и народы всегда и во всем могли договориться без войн и разрушений, а наши дети, смотря на наши ошибки, научились только созидать и ничего не разрушали.

В заключение в очередной раз хочется сказать спасибо Вам и тем людям, которые нам помогли деньгами.

И еще хочется поздравить Вас, Ваших спортсменов и страну с победой на Олимпиаде в Турине. Молодцы! Красивые победы у сильных соперников.

Желаем Вам здоровья, счастья, удачи и таких же ярких и красивых побед на Олимпиадах.

С уважением Пенязь Федор Кириллович.
17.03.2006..

* * * *

Беларусь,
г. Минск,
Попов Борис Антонович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Уважаемая госпожа Хилде Шрамм, уважаемый господин Эберхард Радзувайт,

благодарю Вас за необычное для меня письмо с выраженим участия и понимания того, что пришлось пережить попашим в плен советским солдатам, особенно в первые месяцы войны. Мы не сдавались в плен, нас сдали в плен (причет сотнями тысяч) неопытные командиры, а их, вместе с нами, растерявшиеся руководители страны. А потому упрекать в том, что мы сдались в плен, неправомерно, а тем более выражать недоверие, как это было в нашей стране. К настоящему письму я прилагаю отрывок из книги автора, вхожего в высшие правительственные круги, подверждающие сложившееся у меня мнение об отношении к пленным. С автором Павленком Б. В. я работал в Белоруссии в 1964 – 1968 годах. Затем его перевели в Москву на должность заместителя Председателя Госкино СССР. Но это отступление от темы и дальше я постараюсь ответить на интересующие Вас вопросы.

Служил в Белоруссии, в 60-ти километрах от границы с Польшей. В боях участвовал в качестве механика-водителя танка. В бою за город Волковысск 30 июня 1941 года танк был подбит, два члена экипажа погибли. Я вместе с остатками полка отступал на Минск и 5 июля в 12-ти километрах от города встретил немецкие части. Перед этим были бои с десантными группами. Натолкнуться на регулярные войска под Минском для нас было большой неожиданностью.

После пленения я попал в лагерь, находившийся на берегу реки Свислочь в поселке Дрозды под Минском. В лагере находилось более 100 000 пленных и рядом несколько десятков тысяч гражданского населения. Фактически первые дни не кормили. Раз в день проезжала машина, из которой на землю периодически бросали продукты – макароны, сушеную воблу или селедку. При тысячах голодных, получить из упавших на землю продуктов ничего не удавалось. Более того, из тех, кто пытался это сделать, часто оказывался задавленным, а продукты смешанными с землей. Воду пили из реки перемешанную с илом. Вскоре лагерь перебазировали в район города, наладили одноразовое кормление. В день давали поллитра баланды. Появилась дизентерия, силы быстро таяли, пленные стали умирать.

Вы стыдитесь, что современная Германия не извинилась перед нами за причиненные страдания. Откровенно скажу, мне больше хотелось бы услышать извинения со стороны моего бывшего правительства за предательское (никакого другого слова не нахожу) отношение к своим солдатам, попавшим в плен. В то время, как все европейские страны заботились и поддерживали своих пленных, Советский Сюз занял нецивилизованную позицию.

Как сложилась моя жизнь? В апреле 1945 года я был освобожден советскими войсками из лагеря STALAG-IV B в близи Мюльберга на Эльбе. В этом лагере я находился с мая 1942 года. Все время работал вместе с французами и русскими на огороде, расположенном внутри лагеря.

После освобождения работал в городе Ельстерверда, в органах по репатриации угнанного населения. Затем полгода переводчиком в военной комендатуре г. Лимбах. В марте 1946 года вернулся в Ленинград, где жила моя мать. Ей удалось пережить блокаду города. В сентябре 1946 года вернлся на учебу в институт, из которого меня призвали на военную службу в 1940 году. После окончания в 1950 году вмсте с женой направлен на работу в город Минск. Интересное совпадение: работал инженером в министерстве в Доме правительства, в который в 1941 году меня привез на работу в качестве грузчика немецкий майор, набравший команду в Минском лагере. В то время это спасло мне жизнь.

При оформлении пенсии в 1985 году в соответствии с законом, в стаж работы должны были включаться годы, проведенные в плену, умноженные на коэффициент 2. Однако, на мое обращение в соответствующие органы за справкой, подтверждающей нахождение в плену, я получил ответ, что органы не располагают сведениями об этом. Другие организации также отказались подвердить этот факт. В результате пенсия оказалась меньше полагавшейся. Впоследствии я решил претендовать на компенсацию за годы, проведенные в Германии. Получил отказ как бывший военнопленный. Таким образом, круг замкнулся.

Что касается переживаний в прошлом времени, проведенном в плену и после возвращения домой, то об этом можно писать очень много. Приведу лишь некоторые факты, имевшие место за время плена.

В 1943 году я находился в лагере STALAG-IV B. Однажды решил вместе с командой, работавшей у крестьян в соседней деревне, побывать там и посмотреть на жизнь немцев. Солдат охраны завел меня в один из домов и сдал под ответственность хозяйки. Целый день мы сажали клубнику и разговаривали. В конце дня пришел ее муж с работы, после полученной информации обо мне, хозяин с интересом вступил в разговор. Он ругал Гитлера и его сподвижников, а перед моим уходом в лагерь предложил прийти к нему еще раз, конкретно указав день. Я пришел, это был день его рождения. Весь день я провел в кругу его семьи как близкий им человек. Сидели за столом, пили вино и вели разговоры на разные темы. Этот случай во многом определил мое отношение к немецкому населению.

В Хатыни установлен мемориальный памятник лагерям военнопленных. Сложилось так, что я побывал в трех из них: Минске, Гомеле (зимой 1941 года) и Бобруйске. Условия существования в них были очень тяжелыми. В Гомеле в лагере зимой свирепствовал тиф, умирали тысячи пленных, их не хоронили. Свозили на площадь и складывали штабелями. Весной колхозников заставили на повозках увозить трупы за город и сбрасывать в противотанковый ров, вырытый под городом.

Весной из гомельского лагеря отобрали уцелевших и эшелоном отправили в Бобруск, а затем в лагерь Лесная. После месячного карантина пленных привезли в Германию в STALAG-IV B.

В лагерях Лесная и STALAG-IV B по доносу меня включали в списки евреев, подлежащих депортации из общей массы пленных. Только случай спас меня. В день отбора я попал на работу и в строю меня не нашли. Группу из нескольких человек увели под конвоем. В другом лагере в 1943 году я прошел через специальную комиссию по селекции. Среди членов комиссии были два специалиста из Берлина в гражданской одежде, офицер СС и переводчик. Специалисты внимательно изучили мои ноги и голову и заявили, что я еврей, присвоивший русскую фамилию. Документов при мне никаких не было, спасло то, что в лагере оказался мой сокурсник по институту. Его моментально нашли и он подтвердил правдивость моих слов. В этот раз из 23 человек, вызванных на комиссиию, 21 были увезены из лагеря под усиленным конвоем. После проверки я решил, что из лагеря мне уезжать нельзя. Но здоровых пленных в лагере не держали – отправляли в рабочие команды. Помог лагерный переводчик, который, при отборе немецким врачом, против моей фамилии поставил „инвалид“. Сделал это он без моей просьбы, приняв меня за еврея. После войны я узнал, что сам он был евреем. Меня поселили в барак с инвалидами, которые в команды на выезд не включали. Так дожил в лагере до освобождения.

В годы работы на киностудии „Беларусьфильм“ я дважды побывал в Германии: в 1973 году в Берлине на конгрессе UNIATEK в качестве делегата от СССР и в 1978 году в Кельне на выставке „Photokino“. Оба раза я обращал внимание на высокий уровень жизни немецкого населения.

Еще раз благодарю за письмо и желаю всяческого успеха в Вашей деятельности.

С уважением Б. А. Попов..

* * * *

Украина,
г. Херсон,
Раунштейн Юрий Борисович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Раунштейн Юрий Борисович 21.09.1921 года рождения.

Был призван в Красную Армию 22 ноября 1941 года райвоенкоматом города Сталинград.

Служил сержантом в 45 запасной роте, в составе 6 армии 411 дивизии.

26 мая 1942 года был тяжело ранен и 27 мая попал в плен под городом Харьков, станция Лихачева.

Находился в лагере военнопленных в городе Бобрынец. 1 августа 1942 года был вывезен немцами в Германию.

Работал в шахте в городе Мерль-гульс, недалеко от Франкфурта на Майне. Шахта называлась „Август Виктория“. Работал шахтером до 1 апреля 1945 года.

Пришлось сменить фамилию с Раунштейн на Ратушен Ю. Б. Это спасение мне подсказал немец, который работал на шахте. Его фамилия Беналь-Бом.

Работал на шахте с 8 утра до 18 часов вечера. Был обед. Во время обеда давали похлебку и 300 грамм хлеба с половой. Время от времени рискуя своей жизнью меня подкармливал немец Беналь-Бом. Он мне приносил бутерброды.

Одежда у нас была – форма военнопленных, голова была пострижена налысо, весил 48 килограмм с моим ростом 1 метр 90 сантиметров. Был выходной. На работу ходили в колодках под конвоем. Стук колодок слышен был далеко, когда нас вели.

Лагерь был на 1200 человек, а в бараке, в котором я жил, было 150 человек. Спали на 3-этажных нарах. Я спал на третьей полке.

Бараки были построены из камня. Лагерь был обнесен высоким забором с колючей проволокой. Лагерь военнопленных охраняли солдаты. Одежда была – толстые фуфайки. Много было злых собак.

В шахте военнопленные работали под присмотром на различных участках. Это были преимущественно забойщики угля. Между немцами и военнопленными, которые работали на шахте, отношения были дружелюбные.

Военнопленных часто мучили, особенно фанатичные нацисты. Когда нацисты избивали, надо было стиснуть кулаки, чтобы спастись.

Некоторые шахтеры не выдерживали, и открыто выступали, они были сразу убиты.

Давали один раз в месяц лагерные деньги, за которые можно было купить сигареты, семечки.

Из-за тяжелой работы и плохого питания многие не имели сил выходить на работу, они умерали или их отправляли в другой лагерь „концентрационный“.

Многое еще можно вспомнить, но воспоминания очень тяжелые.

Сейчас поддерживаю связь с одним другом-военнопленным, который живет в городе Севастополь. Мы переписываемся, встречаться уже физически не можем.

На шахте я работал до 1 апреля 1945 года, до освобождения американскими войсками.

10 ноября 2005 года. Ю. Б. Раунштейн..

* * * *

Украина,
г. Запорожье,
Рябовол Иван Трофимович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Я, Рябовол Иван Трофимович – 1919 года рождения, уроженец Сумской области Конотопского района, поселка Дубовязовка, участник Великой Отечественной войны. Был на фронте с начала войны (Крымский фронт).

В 1942 году в начале мая наша часть попала в окружение. В неравном бою я и другие бойцы нашей части были окружены и взяты в плен.

Мы, военнопленные, попали в Германию, в город Дортмунд, в концентрационный лагерь. Оттуда, нас пленных, брали на работы в шахты и на заводы.

Мастер, приехавший в концентрационный лагерь из города Виттен, отобрал нас, 40 человек, молодых хлопцев, в том числе и меня, на литейный завод в Виттен, по улице Пфердебахштрассе. Там же, на этой улице через дорогу был уже приготовлен маленький концентрационный лагерь с вооруженной охраной.

На работу брать нас приходили немцы-мастера, а после работы приводили и сдавали охране.

Раз в день нам давали горячую пишу, за которой мы ездили тачанкой по два человека с охраной на улицу Рурштрассе. Пищу получали мы на кухне частника. Мы получали хлеб и горячую пищу в бидонах.

На этой улице на углу дома я увидел красивую девушку с нашивкой на груди „OST“, которая мыла и вытирала большие окна этого дома.

Мы спросили откуда она родом. Она ответила, что из Сумской области. И я тоже говорю. Вот так мы и породнились в чужом краю.

Узнав где наш концентрационный лагерь и мою фамилию, иногда, по возможности, в выходные дни она приходила к лагерю и приносила то кусочек хлеба или еще что-либо, что могла.

После освобождения города Виттена, в апреле 1945 года, американскими войсками, мы с ней сошлись и дали друг другу свои домашние адреса. Потому, что я еще попал в лагерь, где нас охраняли американские солдаты. В этом лагере были Советские органы КГБ, где мы проходили фильтрацию. Потом мы уже имели право ехать домой. После всего этого мы уже на Родине поженились.

Рябовол Иван Трофимович..

* * * *

Украина,
г. Житомир,
Симак Федор Антонович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

В серпнi 1941 р. потрапив у полон поблизу Мiнська. Нашi вiйська вiдступали. Перед цим був наказ не стрiляти з рушниць по нiмцям, щоб не виявити себе.

Полк був гаубичний (122 мм.), багато людей, конi. Зупинились в лiсi. Нiмцi почали бомбити. Загинули майже всi. Мене контузило, розбило верхню щелепу, дiрка на щоцi гноїлася рокiв 2. Вивiв з лiсу санiтар дядя Петя.

Нiмцi стали зганяти червоноармiйцiв до гурту, тi, хто були тяжко пораненi (без ноги, руки) розстрiлювались на мiсцi. Мене проминули, кров уже на той час засохла, а дядя Петя весь час зi мною возився.

В таборi дали їсти – каша пшоняна (без солi) i води вдосталь. Тут були недовго, 2 – 3 днi. А потiм колоною iшли цiлий день без їжi i води. Переходили через рiчку. Тi, хто кинулись до води, були розстрiлянi.

Вночi охорона посилилась, з'явились охоронцi з собаками. Вели ще 2 доби. На третю повантажили в вагони, видали хлiба по чверть буханки. У вагонах тримали 4 доби. Давали 2 рази на добу чай. Потiм вигрузили. Прийшли в табiр. Табiр був порожнiй. При входi в табiр викопаний широкий рiв, туди скидали мертвих.

Жили без нiякого накриття, спати лягали по кругу, напiвзiгнутi, один на одного. Почалися дощi – холод, голод, люди стали вмирати ще бiльше.

Їжа – один раз на добу пiвлiтра баланди, вода була в таборi. Декого брали на роботу. Вагони розвантажували з брикетом, брали по кiлька штук брикету, розiгрiвали i їли, через 2 – 3 днi помирали. Виносили мертвих до телеги (тракторна, двохосна), роздягали i голих кидали в телегу, а потiм вивозили в рiв.

Весь час iшов дощ. Майже всi в нижнiй бiлизнi, холодно, мокрi. Ходимо понад огорожею, дивимось, може жаба, або жук. Якщо комусь везло, хватав жабу i зразу кидав у рот. Вiд голоду i холоду людей гинути стало бiльше. До листопада мiсяця в день по тележцi.

В листопадi перевели в палаточний табiр. Вiн уже був заселений нашими полоненими. В один намет вмiщалося 300 – 400 чоловiк. Пiдлога посипана пiском. Вошей розвелось багато. В цьому таборi розподiлили офiцерiв окремо, євреїв окремо, тримали через проволочну огорожу. Євреїв виганяла на двiр i заставляли ходити по колу. Ходили до тих пiр поки не падали. Офiцер стрiляв. Рiв через 2 – 3 днi загортали, копали iнший.

В 1942 р. стали перемiщати до iнших таборiв. Незабаром потрапив у Бремен. Тут вже були кам'янi примiщення. Перед тим як потрапити у примiщення, проходили санiтарну обробку. В бараках нари в 4 поверхи. Бiльшiсть на 4-й поверх не могли пiднятися, сил не було. Дядя Петя вилазив сам i менi допомогав, я сам вилiзти не мiг.

Тут уже брали на роботи. Бауер – хазяїн наказав садити брюкву. Так ми корiнець їли, а листя садили. Через 2 днi бауер приїхав зi скаргою, що брюква зав'яла. Так нам по 10 резинових палок дiсталося. Пiзнiше подiлили нас на команди по 100 чоловiк. До кожної команди полiцай з палкою i перекладач.

Тепер уже стали варити картоплю раз у день. Субота i недiля були вихiднi.

Якось прийшов пан и приїхало 2 автобуси. Вiдбирали 100 чоловiк на роботу. Але потрiбно пройти комiсiю, необхiдно голому пробiгти 100 метрiв i не впасти. Багато падало, впав i дядя Петя. Я пробiг i не впав. Отже попав у цю команду.

Посадили на автобуси, довезли до поля, висадили, вишикували в колону по 4 чоловiки, видали по 1 буханцi хлiба i банцi м'ясної консерви. Увечерi обробили поверх одягу дустом, поселили в бараках. Видали по металевiй мисцi, ложцi, кружцi. При входi давали черпак супу з м'ясом i кружку чаю несолодкого. Працювали на цукровому заводi, цукор дозволяли їсти. Тут я був майже 4 мiсяцi.

Пiсля цього нас вiдвезли в Магдебург. Поселили в дерев'яних бараках. Водили на роботу. Супроводжував нас солдат – поляк. Вiн нам i повiдомив, що союзники вiдкрили другий фронт. I ми вирiшили самi пробиватися до своїх. Iшли 6 днiв. Зустрiв нас офiцер, забрав на машину i привiз в Гоновер в штаб для перемiщених осiб. Повели в баню, скинули наш одяг i вдягли видану англiйську форму.

Через 5 днiв нас передали вiйськовiй частинi Радянського Союзу. 212 фiльтрацiйний табiр. Пройшов фiльтрацiю, направили в 315 артелерiйський полк для проходження служби в Радянськiй Армiї.

В таборi у мене був особистий № 174 тис., а далi число не пам'ятаю..

* * * *

Украина,
Киевская область,
Барышевский район,
Ткаченко Иван Трофимович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Многоуважаємi друзi!

З сердечним привiтом до Вас Ткаченко Iван Трохимович.

Поздоровляю всiх Вас з Новим 2007 роком. Бажаю усiм Вам крiпкого здоров'я, щастя, радостi, миру, добра i згоди у Ваших сiм'ях. Чистого мирного неба i ясного сонця.

Листа вiд Вас одержав 23 сiчня 2007 року. Дуже Вам вдячний. Менi був лист з Бiлефельда i я все описав i послав. Якщо Ви просите i цiкавитесь тим страшним життям, яке я пережив у 326 лагерi, я опишу i висилаю Вам.

Я, Ткаченко Iван Трохимович, народився 2 листопада 1920 року в селi Подiлля Баришiвського району Київської областi. В сiм'ї було 10 дiтей. Двi сестри були у Нiмеччинi на примусових роботах. Додому повернулися, але скоро померли обидвi.

В 1940 р. я закiнчив 10-й клас Подiльської середньої школи. 11 листопада 1940 року був призваний в армiю. Службу проходив у городi Ломжi (Польща) у 130 арт. полку.

20.06.1941 року був направлений у Смоленське арт. училище на навчання. 22.06.1941 року у 4 години ранку я з своїми двома друзями погрузились у поїзд, який їхав Ломша – Бiлосток. Не проїхали i 20 кiлометрiв, як на нас посипалися бомби. З Бiлостока почалася евакуацiя людей, крик, плач, вже були вбитi.

Ми звернулися до свого начальства, що нам робити. Нам сказали: одержуйте гвинтiвки i шукайте свiй 130 полк.

На третi сутки ми знайшли свiй полк, але вiн був полурозбитий. Ми намагалися вирватися з оточення, але нам не вдалося. Ми попали в полон пiд Волковськом. З Бiлостока в г. Остров. Тут нас погрузили в вагони i повезли в Нiмеччину. Завезли нас в 326 лагер поблизу Патерборна.

Загнали в лагер, який був огороджений у три ряди колючою проволокою. Примiщення не було нiякого. Ми знаходились пiд вiдкритим небом. До огорожi пiдходити забороняли. Кругом на вишках стояла охорона. Проволока була пiд електричним током. Погода була погана. Щоденно дощi. Дiватися було нiкуди. Ми руками рили землянки, бо не було нiякого iнвентаря. Бiля лагеря недалеко був лiс. Ломали гiлля, перепилювали дротом. Вириту руками яму накривали гiллям, землею. Заривалися в цi нори i спасалися вiд дощу i холоду.

Були штрафники. З них дуже знущалися. Заставляли їх лазити ползком, пiднiмати непосильнi камiння.

Давали нам 200 гр. хлiба i пiвлiтра супу. Вiд такого харчуваття люди вмирали. Кожний день вивозили по 100 чоловiк, а то й бiльше мертвими.

Кожний день у 4 години ранку строїли в колони по 300 чоловiк. Приїздила СС група. Ходили по цiй колоннi, вiдбирали по 15-20 чоловiк, євреїв, комунiстiв, полiтпрацiвникiв. Виводили з лагеря i нiхто нiчого не знав, куди їх вiдправляють. Лише пiзнiше взнали, що лагер 326 був постачальником Бухенвальда. Там у крематорiї закiнчувалось їхнє життя.

Все те, що я пережив у цьому лагерi, це був страшенний суд, який вiдбувався на моїх очах. Яким-то Божим чудом нас 60 чоловiк забрали з 326 лагеря i привезли на торфорозробку. Ми там працювали на торфяному болотi. Рiзали торф, скирдували у кагати. Так ми були врятованi вiд смертi.

Але тут були лише 2 мiсяцi. Нас 12 чоловiк з цiєї команди забрали i знову привезли в цей смертельний 326 лагер. Сказали, що українцiв будуть вiдпускати додому. Але це був обман.

Нас 12 чоловiк погрузили у вагони i вiдправили у город Дортмунд. Там ми працювали на залiзнiй дорозi.

Але через мiсяць наша команда захворiла тифом. Нас 18 чоловiк, що не захворiли, вiдправили у госпiталь у Дортмундi. А хворих погрузили на машини i куди вiдвезли ми не знаємо. Пiсля карантину знову працювали на залiзнiй дорозi.

Город Дортмунд дуже бомбили, щоденно, особливо вночi. Охорона тiкала в бомбосховища, а нас замикали i кидали на призволяще. Спали ми на голих нарах в чому ходили. Життя було ужасне. Важко зараз згадували, сльози на очах.

Пiсля города Дортмунд нас 3 чоловiк забрав конвоїр i привiз у город Бiлiфельд. Тут я працював на проволочнiй фабрицi на станку. Крiм нас на фабрицi робили i нiмцi. З ними в мене були дружнi стосунки. Вони мене поважали i продуктами допомогали. Нiмецька жiнка, яка працювала на кухнi, допомогала менi продуктами. Я її i зараз згадую добрими словами, i нехай її Бог хоронить, якщо вона є на цьому свiтi.

На цiй фабрицi був фабрикант Вольф. Це був чоловiк хороший, людяний. Заходить уранцi на фабрику, до всiх поздоровається. А головний iнженер i майстер цього заводу були деспоти.

Нас робочi нiмцi попереджали, що вони обидва нацiоналiсти, будьте з ними обережнi. Я Вас дуже прошу, якби Ви узнали, чи є ця фабрика i цей чоловiк Вольф, а може його рiднi. Я б хотiв знати, i добрим людям поблагодарити.

Але так менi не пощастило дожить у цьому городi до закiнчення вiйни. Знову мене привезли у 326 лагер, де я зустрiвся з своїми фронтовими друзями, ще й з одного району, Армаленко Андрiй i Якубовський Микола, з якими разом повернувся додому. Ми були не лише друзi, а рiднi брати, бо разом пережили таке страшне горе. Але зараз їх вже немає. Вiчно спочивають.

Це був 1943 р. З полоненних поробили команди по 60 чол., переодягли нас у голандську форму i держали при вiйськовiй частинi, як робочих. Ми будували лiнiю в 32 проводи Берлiн – Париж. Так нам говорили нiмецькi солдати, якi нас охороняли.

4.06.1945 р. нас 4 чол. зробили втечу. Жили в лiсi. Їли що попало. В одного бауера вночi вiзьмемо картоплi, спечемо. А другi днi голоднi були. Досидiли в лiсi поки нас американцi визволили. Американцi до нас вiдносились добре. Давали нам їсти. А нашу команду, уже без нас, нiмцi завезли у Чехословакiю. Там наша армiя визволила їх, обмундировали i хлопцi дослужували в армiї.

Коли ми будували лiнiю Берлiн – Париж, ми переїхали всю Нiмеччину. Зустрiчалися з нiмецькими селянами. Вони до нас вiдносилися з добротою, допомагали нам харчами. Комендант нас у вiльний час вiдпускав допомагати селянам убирати сiно.

Полоненнi, яка помирали в лагерi вiд холоду i голоду, їх вивозили з лагеря i хоронили неподалiк, в заготовленi ранiше могили.

З нашої команди забрали 3 чол., в тому числi, мого друга з мого району, Ярмаленко Андрiя i повезли в концлагер. Мабуть, звiдти вiн нiколи б не повернувся. Але неподалiк 326 лагеря на станцiї Петербон англiчани бомбили, i в цей час цi хлопцi втекли.

Про їх втечю менi повiдомив нiмецький солдат, що їх конвоїрував. Я хочу цим сказати, що i серед нiмцiв були хорошi люди, яких забути не можна.

I ще один епiзод, яий менi запам'ятався в тому життi.

Коли одного разу вистроїли нас в 326 лагерi в 2 колонни. Мої друзi були в однiй колоннi, а я був у другiй. Куди вели нас ми не знали. Мiй друг мене схватив i перетяг у свою колонну, а тi пленнi хто зна де дiлися. А я залишився живий.

Повiрте дорогi друзi, як важко згадувати тi страшнi днi, пережитi в молодостi в смертельному лагерi. Не вiриться, що ще живу на бiлому свiтi.

Повернувся я додому 6 листопада 1945 року. Село зруйноване, спустошене. Життя важке. Спочатку до мене вiдносились погано, що я був у полонi. Але потiм усе владналось. Там генерали були, а що я, двадцятирiчний хлопець.

Зараз менi 86 рокiв, а дружинi 83 роки. Було 2 сини. Один помер 3 роки тому. Йому було 55 рокiв, а один залишився 56 рокiв.

Здоров'я моє слабеньке, болячок багато, а лiкуватися дорого коштує. Спасибi Вам дорогi друзi, що ви за нас турбуєтесь. Одержанi грошi, хоч вони i не великi, пiдуть на лiки, а може i на операцiю. Я все думав, що не встигну одержати цi грошi. Одержав. Сердечно дякую Вам. Для мене це буде допомога.

Приїжджайте в гостi, поки я ще живий. Я буду дуже радий. Пишiть менi, що потрiбно. Я дам вiдповiдь на Ваш лист.

Ще раз Вам усiм сердечно вдячний.

Усiм Вам бажаю здоров'я як вода, багатства як земля, а тепла як сонце.

З привiтом Iван Трохимович..

* * * *

Украина,
Житомирская область,
Чернышев Василий Александрович..

(Сохранены оригинальная стилистика и выражения).

Добрий день панi доктор Хiльде Шрамм, пан Еберхард Радзувайт.

З повагою до Вас звертається колишнiй вiйськовополоненний Чернишов Василь Олексiйович.

Менi дуже прикро, що я не змiг Вам вiдписати перший лист. Я дуже Вам вдячний за такi зворушнi листи, i за значну матерiальну пiдтримку.

Велике спасибi за Вашу увагу i чуйнiсть. Я не мiг повiрити, що через стiльки рокiв, в далекiй Нiмеччинi є люди, якi згадали про мене.

Зараз менi 81 рiк, дружина померла, i я знаходжусь на доглядi в дочки. До речi, вона пише Вам цей лист, через те, що я погано бачу i чую. Потрiбна операцiя на очах, але на це потрiбнi великi кошти.

Менi дуже важко згадувати про своє минуле, але я постараюсь.

В 1944 роцi в мiстi Коломия мене було поранено.

Я лежав непритомний, а коли опритомнiв, почув нiмецьку мову. Розмовляли нiмецькi солдати. Господи, я думав мене вб'ють, через те, що я чув раз по раз пострiли. Вони добивали тих солдатiв, яки не придатнi були для роботу.

Коли дiйшла черга до мене, я знав, що це все, але той нiмецький солдат мене помилував. Я йому вдячний за життя.

В 1944 роцi в червнi мiсяцi я потрапив в полон. Мiсто Ейзенах. Боже, це були пекельнi муки, краще було вмерти, як так жити.

Ми розвантажували вагони з вугiллям, рубали лiс, носили камiнь. Робота була дуже важкою, а їжи давали дуже мало, давали шпинат i брукву. Менi весь час хотiлося їсти. Голод томив в день в ночi. Але хочу вiдмiтити, що два рази я все ж таки наївся.

Перший раз – коли давали собацi вермишель i вiн її не з'їв. Менi так хотiлося їсти, що було всерiвно, краще вб'ють, нiж нести такi муки. Я пiдбiг до собачої миски i почав хватати вермишель. Мене помiтили. Солдат пiдiйшов, махнув автоматом, я впав. Вдруге мене смерть обминула стороною.

Другий раз я добре наївся, коли мене вiдправили до хазяїна на роботу. Дуже хороша була людина. Вiн мене нагодував до схочу i дав з собою. Я всiм подiлив потроху, а один солдат побачив i почав мене дуже сильно збивати, до кровi. Вiн би мене замордував, коли б не прибiг другий солдат, i почав сильно по-своєму на нього кричати.

Я не розумiю, за що така жорстокiсть? За те, що я всiх обдiлив крихтою хлiба.

I втретє мене смерть обминула.

Ми дуже каторжно робили. Хто не витримував, того на мiсцi убивали. Я не бажаю тяжкому ворогу такої каторги, яку терпiв я, адже кожну хвилину чекаєш смертi.

Ще хочу розповiсти один епiзод, який менi дуже запам'ятався.

Наш друг виготовив компас, для того, щоб втекти з полону. Коли в нього його знайшли, нас вистроїли всiх в одну шеренгу, а на нього пустили голодних псiв. Вони його рвали на дрiбнi шматочки. Я не мiг дивитися, повернувся назад. За це мене кинули на землю i дуже сильно били. Один нiмець на росiйськiй мовi сказав: „Дивись, бо завтра це буде з тобою“.

Господи, я весь час думав, коли мене вже вб'ють, коли закiнчаться мої муки, за що Господь Бог мене так карає.

В 1945 роцi настав кiнець. Нас визволили американцi.

На цьому буду закiнчувати свого листа.

Вам дякую за увагу, придiлену особисто менi.

Бажаю Вам щастя i мiцного здоров'я.

Україна. 26 липня 2005 року. Чернишов Василь Олексiйович..

В начало страницы


Zurück zum В начало страницы.