8(495)692-98-62

Обьявление

Приложение №2

Информационные материалы по первому этапу реализации социально значимого проекта «Войны нового типа: актуальные вызовы обеспечения национальной безопасности России и противодействие невоенным технологиям десуверенизации государства».

«Компаративистский исторический и страновый анализ реализации технологии войн нового типа»

На основании анализа исторической и современной практики межгосударственной борьбы и десуверенизации, литературы по исследуемой проблематике, стратегических документов, данных статистики за отчетный был получен ряд теоретических результатов.

Во-первых, была выявлена историческая типология войн, в соответствии с которой определен генезис (и даны генезисные характеристики) войн нового типа. Во-вторых, была дана развернутая качественная характеристика войн нового типа в контексте рассмотрения технологий поражения государственного суверенитета. Парадигмально войны типа характеризуются как войны когнитивные, связанные с поражением сознания противника и инверсии его системы ценностей. В-третьих, была проведена научная реконструкция общей методологии невоенных технологий поражения государственного суверенитета. В-четвертых, был проведен системный анализ новых технологий борьбы с российской государственностью.

Понять происходящее по отношению к России нельзя, не понимая в целом развертывающихся мировых процессов. Их содержание определяется трендом десуверенизации национальных государств. В соответствии с существующими в мире технологиями, национальная безопасность России напрямую связана с состоянием несиловых факторов государственности. Именно с их эрозии начинается разложение организма соответствующей государственности.

Многими современными аналитиками прогнозируется в ближайшей временной перспективе демонтаж международной Вестфальской системы. Эта система представляет собой модель мира как консорциум государств-наций. Суверенитет в национальном государстве принадлежит нации, трактуемой в категориях гражданственности. И вот, эта система, позиционируемая в качестве универсальной, приходит, по-видимому, к своему завершению. Возникает научный вызов определения направлений грядущей трансформации национального государства.

Главный вызов в отношении национального государства продуцирует идеология неолиберальной глобализации. Роль государства предельно минимизируется, функции ограничиваются. Государство сбрасывает с себя социальные обременители, и общество возвращается к состоянию, утверждающую право сильного. Но одновременно, вместе с ослаблением национального государства, усиливаются позиции глобального мирового проектера. Гибель института национального государства пророчествуется сегодня многими экспертами и политиками.

Национальные государства десуверенизуются в пользу нового наднационального глобального проекта.

В рамках реализации этапа были рассмотрены следующие темы:

- Историческая типология войн, генезис войн нового типа.

- Войны нового типа и эволюция технологий поражения государственного суверенитета.

- Общая методология формирования невоенных технологий поражения государственного суверенитета.

- Феномен информационно-психологической войны, сетецентричные войны. Опыт «холодной войны» и гибели СССР.

- Новые технологии борьбы с российской государственностью.

- Феномен «когнитивного оружия».

- Технологии глобального социального проектирования.

- Глобальное латентное управление.

Обзор аналитического отчета «Компаративистский исторический и страновый анализ реализации технологии войн нового типа»

Замысел представляемого раздела определяется сложившемся с 2014 года мировым контекстом развития России. Это контекст экономических санкций. Как воспринимать происходящее, как оценивать экономические санкции? Уровень осмысления может быть различным. Можно проводить оценку на уровне информационном, но можно – на уровне концептуальном и уровне парадигмальном. Если мы говорим об уровне информационном, то имеем дело не более чем с прецедентом, неким недоразумением, возникшим в результате украинского кризиса. Но если выходить на уровень концептуальный, то речь идет об экономической войне, о глобальной конкуренции в борьбе за ресурсы и рынки сбыта. При выходе же на уровень парадигмальный, экономическая война оказывается лишь частью «новой холодной войны». По сути дела, это война с российской государственностью. Но поднимем планку осмысления еще на одну ступень, и приходит понимание того что имеет место война цивилизационная, то есть война на уничтожение. Россию в результате нее как цивилизационную общность стремятся уничтожить. Если предъявляется вызов такого масштаба, а на карте стоит десуверенизация и геополитический распад России, то и ответ в методологическом и государственно-управленческом плане должен быть адекватным артикулированным угрозам.

Идея рассмотрения борьбы народов и государств как имманентногомеханизма в истории человечества имеет длительную традицию в общественной мысли. Мифология едва ли не каждого народа содержит представление о глобальной по своему масштабу «священной войне». Архетип такой борьбы положен в основу этнокультурных ценностных моделей. Через мифологизированный образ противника происходило закрепление на уровне общественного сознания основных этических категорий – добра («правда этноса») и зла («правда чужака»). Вне борьбы не мыслилась ни одна аксиологическая система –  религия, этика, историософия и даже космология.

Государства, в силу самой своей природы, находятся в состоянии борьбы друг с другом. Но эта борьба не обязательно должна выражаться через прямое военное столкновение. Следовательно, задача разрушения российской государственности не может по определению не наличествовать в стратегическом арсенале внешних противников (да даже и конкурентов) России. Соответственно, и российские государственные деятели должны были бы разрабатывать стратегию подрыва оснований успешного функционирования противоборствующих государств.

Новая управленческая реальность: технологии контекстного воздействия и борьба государств

Бурное научно техническое развитие эпохи модерна вызвало к жизни череду технологических трансформаций. Общий тренд заключался в усложнении технологий, выражаясь в их стадиальном (удлинение технологической цепочки) и сетевом расширении (увеличение поля факторной соподчиненности). Применение новых технологий далеко не ограничивалось лишь нишей материального производства. В равной мере распространялись они и ни сферу управления. Вместо прежнего прямого принуждения (директивная модель) реализовывалась система опосредованного воздействия. Она отнюдь не означала снижения регулирующей миссии власти. Как раз наоборот, достигнутый уровень развития науки и техники позволил расширить и оптимизировать масштабы управленческой регуляции.

Переход к новой модели государственного управления актуализировался далеко не вчера. С начала ее внедрения прошло, по меньшей мере, треть столетия. К настоящему времени рядом государств (преимущественно западного цивилизационного ареала) этот переход в основных чертах уже осуществлен. В принципе, в СССР, судя по тематике общественного дискурса эпохи перестройки, этот вызов формирования новой управленческой модели был, во всяком случае, воспринят. Однако далее развитие российского государственного управления пошло в совершенно ином направлении.

Общий тренд произошедшей трансформации заключается в переходе от административного распоряжения к мотивационному опосредованному воздействию. Важное значение в управленческом плане приобретает формирование контекстов. То или иное решение теперь транслируется уже не с помощью директивы, а посредством конструирования, программирующего поведение экономического субъекта контекстного поля. Человек воспринимает это решение как собственный выбор, хотя оно и навязывается в действительности ему со стороны.

На Западе переход к модели контекстного управления был связан во многом с выходом из кризиса начала семидесятых годов. В России эту новую систему восприняли в деформированном виде. Невидимость нитей государственного управления была воспринята за их отсутствие. Эта ошибка, собственно, и предопределила вектор российского реформаторства девяностых.

Во многом реализации принципов контекстно-мотивационного управления в России мешает господство механистической ментальности, как у российского чиновничества, так и у представителей общественных наук. Сила воспринимается исключительно как физическая, проявляемая через прямое воздействие. Восприятие другого измерения силы, да и вообще несилового поля, находится вне пределов чиновничьего понимания.

Прежде управление осуществлялось по схеме инстанционного нисхождения. Команда доводилась от субъекта управления до объекта через череду иерархически соподчиненных инстанций. Такая система была чревата сбоями при выходе из строя хотя бы одного из управленческих звеньев.

Формирование феномена информационного общества предполагало распространение через импульсы информации - сигналов системы управления по всей сети общественной организации. Одновременно включалось сразу несколько каналов воздействия. Перекрытие одного из них уже не приводило к технологическому сбою. Именно сетевая топология, вместо простой вертикали представляет сущность нового управленческого механизма. Возможность сорваться с крючка значительно выше возможности высвобождения из сетевого плена.

Какова система выстраивания сети? Прежний («удочный») механизм управления выстраивался по прямой субъект-объектной линии. Новая управленческая модель заключается в программировании действий объекта через формирование контекстной среды. Контекстуализированное управление создает у управляемого (являющегося по сути объектом) иллюзию субъектности, позволяя активизировать личностный потенциал последнего в реализации решаемых через него задач. Алгоритм действий и траектория движения объекта контекстно сформатированы. Управляемый, с умноженной энергией решая возложенные на него задачи, рассматривает их не в качестве внешнего принуждения, а как собственный свободный выбор.

Рис 1. Старая и новая модели управленческих технологий.

 

Рис 2. Контекстуализационная эволюция управленческих технологий

Сущность прямой модели управления определялась формулой Наполеона: «Миром правят батальоны». Применительно к контексту начала XIX в. эта фраза действительно выражала доминирующий принцип организации власти. Однако эпоха правления через «силу батальонов» закончилась. Уже Ш.М. Талейран смотрел на идею батальонного всевластия с большим скепсисом. «Штыки,- говорил он Наполеону - хороши всем, кроме одного - на них нельзя сидеть». Эта талейрановская сентенция может быть в полной мере контекстуально осмыслена только в связи с вышеприведенной фразой Бонапарта. Талейран своим афоризмом констатировал, по сути, начало трансформации прежней силовой модели государственности. Финал истории наполеоновских войн, с Ватерлоо и островом Святой Елены, подтверждал правоту именно талейрановской оценки.

Окончательно новая модель управления была установлена в последней трети двадцатого столетия. Теория смены индустриальной парадигмы на постиндустриальную не отражает сущности произошедшей трансформации. Проблема здесь заключается не в изменении производственного уклада, а в инверсии управленческих механизмов. Более корректно было бы говорить о «силовой» и «несиловой» эпохах выстраивания систем управления.

Мотиваторы при целенаправленном управленческом воздействии могут играть как в плюс, так и в минус. Они могут использоваться как в целях развития соответствующей системы, так и ее разрушения. Соответственно, механизмы мотивационного управления возможно использовать в борьбе с конкурентами. Перспективы их применения обнаруживаются в сферах политического и геополитического конфликтов. Сегодня реальность использования мотивационного управления в конфликтологической плоскости – это реальность сетевых войн. Если перед современными российскими властями стоит задача овладения методикой воздействия на мотиваторы в управленческих целях, то для ее противников и конкурентов, уже освоивших этот методический инструментарий, актуальна задача прямо противоположного содержания - использование указанных механизмов в противовес национальным интересам России.

Таким образом, успех в современной практике государственного управления определяет не силовой формат, а формат, программирующий через сценарные контексты поведение субъектов.

Феномен сетевых войн

Новое понимание технологического оснащения борьбы государств в современном мире выразилось в концепции «Сетевых войн». Значительный вклад в ее разработку был внесен Управлением реформирования ВС США под руководством вице-адмирала Артура Цебровски. Новая технология активно апробировалась во время ведения боевых действий в Югославии, Афганистане и Ираке. В несколько более мягком формате она применялась во время вооруженного конфликта в Южной Осетии.

Принципиальной новацией концепта являлось стирание грани между собственно военной и мирной формой противоборства государств. Феерическое применение технологии сетевой войны в революциях «оранжевого типа» указывает на практическое преодоление прежней разделительной грани между мирным и военным состояниями.

Генезисно теория исходит из признания последовательной смены трех технологических эпох в развитии человечества – аграрной, индустриальной и информационной. Формирование категории «сети» относится к информационно-постмодернистской стадии. Посредством глобализации «обмена информацией» создается новое, охватывающее по существу весь мир, универсальное пространство. Собственно, в нем и через него реализуются основные стратегические операции войны. Через подачу информации происходит управление экономическими процессами, движением масс, принятием политических решений, проведением боевых операций и т.п.

Сетецентричные войны подразделяются в теории сетевых конфликтов на четыре  смежные сферы бытия - физическую, информационную, когнитивную (рассудочною) и социальную. При этом осуществляется сознательная интеграция всех четырех областей ведения сетевой войны, в результате чего и происходит формирование сети. Достигаемая синергия резко повышает эффект воздействия (в том числе, и собственно боевого) на противника, а в отношении союзников и нейтральных государств формирует управляемую модель поведения.

Физическая область – традиционная сфера ведения войны, понимаемой как физическое столкновение боевых единиц во времени и пространстве. В информационную эпоху физический аспект стоит рассматривать как предельную форму применения сетевых технологий, основная часть которых сосредоточена в трёх других областях сетевых войн, проецирующих свой эффект в физическую плоскость.

Информационная область – сфера создания, обработки и распределения информации, имеющей системообразующее значение, поскольку связывает все аспекты ведения сетевых войн. Преимущества или недостатки той или иной противоборствующей стороны в информационной области предоставляют стратегическое преимущество в войне более подготовленной в этом отношении стороне.

Когнитивная область – сознание индивидуума, вовлечённого в той или иной степени в сетевую войну. Именно сознание человека является основным объектом сетевого воздействия и влияние на него в своих интересах (навязывание своей модели мышления) имеет фундаментальное значение для победы в войне нового типа.

Социальная область – поле взаимодействия людей, общественных институтов, социальных групп любого типа - является контекстом ведения сетевых войн, который необходимо тщательнейшим образом принимать во внимание, а процессы в социальной области необходимо гибко направлять в желательном направлении для нейтрализации возможного противодействия устойчивых социальных институтов (религиозных, этнических и прочих объединений) и направления их интегрирующего потенциала в свою пользу.

Советский Союз оказался в свое время совершенно не готов к новому сетевому противостоянию с Западом. Еще меньшую степень готовности к новым сетецентричным вызовам борьбы в современном мире демонстрирует постсоветская Россия. Соответствующие российские службы ментально не ушли от  стратигем эпохи модерна. Соответственно и обеспечение национальной безопасности страны выстраивается на основе устаревших технологий эпохи индустриального общества. В итоге эффективность российских спецслужб в противостоянии с технологически превосходящим их противником оказывается минимизированной.

Задача спасения России предполагает принятие, во-первых, кардинальных мер по выводу страны из системы американского сетевого пространства. Необходимо формирование собственной информационно-технологической сети. Для работы в режиме сетевых войн требуется новое в ментальном отношении кадровое обеспечение структур государственной безопасности. Такие кадры должны быть в срочном порядке подготовлены. Это предполагает учреждение ряда закрытых образовательных центров аналитического типа. Академия ФСБ к решению такого рода задач по понятным причинам явно не готова. Переход Академии в 1990-е гг. на обучение по стандартным образовательным программам высшего профессионального образования окончательно лишил ее перспективы подготовки профессионалов-сетевиков.

Войны нового типа и эволюция технологий поражения государственного суверенитета

Советский Союз, как известно, распался без применения военной силы со стороны противника. Однако наличие внешнего фактора в его распаде является сейчас общепризнанным положением. Следовательно, результатов в борьбе с геополитическим соперником можно сегодня добиться и несиловым способом. Констатация этого факта приводит к постановке проблемы о качественной типологической трансформации межгосударственных войн в современную эпоху.

Классические военные стратегии состояли в понимании войны как столкновении боевых единиц. Целевой ориентир такой войны заключался, соответственно, в поражении живой силы противника. Война могла вестись войсками, не изменяя принципиально жизни невоенизированной части общества. Это становится невозможно при переходе к следующему этапу развития военных стратегий. В войне систем включались не только армии, но и ресурсы экономики, государственного управления, культурных потенциалов и идеологии. Побеждали уже не армии, а системы. Главное в этой войне было не столько поразить живую силу противника, сколько подорвать его инфраструктуры, сделать невозможным функционирование системы. Информационно-психологическая война была сфокусирована уже на подавлении воли противника. Его не обязательно было уничтожать физически. Достаточно было подавить в нем дух борьбы. Для этого могли использоваться различные демотиваторы. Когнитивная война отличается от информационно-психологической. В ней подавляется и подчиняется сознание противника. Если результатом информационно-психологической войны является нежелание противника продолжать борьбу, то когнитивной – внушение ему мысли, что самой борьбы нет. Противник когнитивно программируется на саморазрушение и даже самоликвидацию.

Рис. 4. Когнитивное оружие в эволюции военных стратегий

Технология государственной деконструкции - сложный многокомпонентный процесс. По отношению к нему в литературе используется понятие «молекулярная агрессия». Государственность, сообразно с новыми технологиями, не демонтируется лобовой атакой, а кропотливо подтачивается изнутри.

Ликвидация института государства при непосредственном силовом воздействии на него еще не означает гибели государственности. При высоком потенциале жизнеспособности общества и человека разрушенные институты власти будут восстановлены. Так, собственно, не раз исторически и происходило (в т.ч. в истории России). Но если поражены окажутся общество и человек, то властные институты, при всем их техническом совершенстве, будут обречены. Лишившись базовых оснований своего существования, источников жизненной силы, страна «усохнет». Это уже будет не институциональный кризис, а гибель в своем цивилизационно-органическом смысле. Следовательно, если ставится цель разрушения соответствующей страны, более эффективно данная задача может быть решена при опосредованном воздействии через подрыв его фундаментных оснований.

Высокого витального потенциала общества (как целостного организма) и человека (как персонифицированного субъекта) для обеспечения жизнеспособности страны, впрочем, недостаточно. Необходимо еще наличие гармоничных связей между всеми компонентами государственности. К таковым, в частности, относятся: традиции, религиозные нормы, единые этнокультурные идентификаторы, интеграторы центро-региональных отношений, наука, образование и т.д. Именно эти связующие механизмы являются государственническими скрепами. Соответственно этому в противоположной постановке, технологической моделью уничтожения государственности является разрушение указанных скреп. Дезинтегрированные элементы государственной системы, предоставленные каждый себе, существовать априори не способны. Разрушение института государства через: а) подрыв его фундамента и б) подрыв государственнических скреп составляет новую технологическую модель геополитического соперничества.

Прямая силовая мощь государства не есть показатель его жизнеспособности. Многие великие империи прошлого в одночасье перестали существовать, не сумев совладать с внутренними деструктивными процессами. Крушение СССР, одного из самых сильных в военном и специальном отношении государств, далеко не единственный пример такого рода.

Классический алгоритм саморазрушения государственности представляет исторический опыт Римской империи. Надлом несиловых оснований государственности, пришедшийся на апогей военного могущества, хронологически предшествовал кризису государственных институтов. Первоначально римский имперский организм разложился духовно, и только затем территория империи стала предметом раздела внешними противниками и внутренними сепаратистами. Сравнительный исторический анализ гибели империй позволяет утверждать, что фаза разложения несиловых оснований является универсальным этапом дезинтеграции любой государственности. Не было обнаружено ни одного (!) случая, когда бы государство перестало существовать исключительно по причине институционального кризиса при наличии здорового народного фундамента.

Общая методология формирования невоенных технологий поражения государственного суверенитета. Мировой процесс десуверенизации

Понять происходящее по отношению к России нельзя, не понимая в целом развертывающихся мировых процессов. Их содержание определяется трендом десуверенизации национальных государств. Многими современными аналитиками прогнозируется в ближайшей временной перспективе демонтаж международной Вестфальской системы. Эта система представляет собой модель мира как консорциум государств-наций. Суверенитет в национальном государстве принадлежит нации, трактуемой в категориях гражданственности. И вот, эта система, позиционируемая в качестве универсальной, приходит, по-видимому, к своему завершению. Возникает научный вызов определения направлений грядущей трансформации национального государства.

Главный вызов в отношении национального государства продуцирует идеология неолиберальной глобализации. Роль государства предельно минимизируется, функции ограничиваются. Государство сбрасывает с себя социальные обременители, и общество возвращается к состоянию, утверждающую право сильного. Но одновременно, вместе с ослаблением национального государства, усиливаются позиции глобального мирового проектера. Очевидна взаимосвязь этих процессов. Национальные государства десуверенизуются в пользу нового наднационального глобального суверена.

Гибель института национального государства пророчествуется сегодня многими экспертами и политиками. Основанием для таких пророчеств являются следующие соображения:

1) формирование под влиянием единой мировой коммуникационной сети глобального всечеловеческого гражданства («общество новых кочевников» Ж. Аттали);

2) снижение способностей государства регулировать экономику, интегрируемую в мировой рынок;

3) рост транснациональных структур, крупнейшие из которых обладают более весомым потенциалом, нежели национальные государства;

4) актуализация глобальных проблем человечества, предполагающая наличие наднациональных и субнациональных центров власти – мирового правительства.

Необходимость мировой политической интеграции обосновывается благовидными целями. К таким аргументам, в частности, относится рост террористических угроз. Поднимается тема ядерного терроризма. И вновь здесь артикулируется вопрос о высоких издержках для мира, связанных с суверенностью России, не способной будто бы должным образом контролировать свой ядерный военный арсенал. Политическая интеграция мира обосновывается также необходимостью «международного сообщества» для погашения локальных конфликтов и предотвращения «гуманитарных катастроф». О возможности подмены при этом гуманитарной миссии политическими задачами ярко свидетельствуют события в Ираке, Югославии, Ливии, Сирии.

Таким образом, из всех сценарных прогнозов развития мира следует вывод о грядущем упразднении системы вестфальского устройства с ее базовой категорией национально-государственного суверенитета. Такой переход предполагает начало активной фазы десуверенизации. К этому России надо быть готовой. Соответственно, должны быть изучены современные механизмы и технологии поражения суверенитета.

Факторы внешней зависимости

 

Ответ на вызов построения новой системы мироустройства должен также носить системный характер. Несуверенность, внешняя зависимость, не ограничивается, естественно, зависимостью экономической. Она имеет много составляющих. Включение в мировой проект в обмен на суверенитет имеет свою логику и иллюзорную привлекательность:

  • военная слабость национальных государств, получение «военного зонтика»;
  • получение политической легальности, ограждение от проектируемых извне революций и государственных переворотов;
  • информационно-коммуникационные возможности;
  • реализация потребности в высокотехнологических товарах и услугах, переход на рельсы моноспециализации;
  • обеспечение потребности в валюте;
  • принятие позиционируемых как универсальные западных ценностей;
  • принятие, определяемых как универсально успешные, западных теорий управления;
  • возможность трудоустройства на Западе при более высокой оплате труда;
  • включенность при отсутствии национальных научных школ во внешние исследовательские проекты, получение научного признания;
  • участие в международных программах, форумах, состязаниях, реализация возможностей выездного туризма;
  • материальная поддержка жизни за рубежом, внешняя персональная поддержка карьерного и статусного роста.

Здесь есть и политическая, и информационная, и аксиологическая, и когнитивная, и образовательная, и научная, и культурная составляющая, и персональная зависимость элиты. Понятно, что достигнуть точечно восстановления независимости в экономике нельзя, не решив вопрос о суверенности по отношению к другим сферам. Нельзя восстановить суверенную экономику, если есть аксиологическая зависимость элит по отношению к западной системе ценностей. Нельзя это сделать, если есть когнитивная зависимость по отношению к западным управленческим теориям. Нельзя быть суверенным государством, если есть персональная зависимость элиты от своего личного устройства за рубежом

Методы несилового сопротивления: революции нового типа

Почему, успешно отразив силовое давление, государственная власть в СССР не нашла средств адекватного реагирования на вызовы несилового воздействия? Причина заключатся в ее ментальном несоответствии новым технологическим реалиям ведения «холодной войны». Мышление чиновника было, и остается поныне, преимущественно механистическим. Что такое сила в ее физическом выражении ему предельно понятно. Соответственно, для отражения силового воздействия он должен аккумулировать такой потенциал, который бы превышал совокупный ресурс, используемый противником. Все предельно просто. И надо признать, с задачами ресурсной мобилизации советский чиновник блестяще справлялся. Но как быть, если вызов не имеет силового выражения? Адекватная рецептура в чиновничьем арсенале на этот счёт отсутствовала.

Негативную роль сыграл также широко тиражируемый в советском обществоведческом дискурсе постулат марксизма – ленинизма о том, что революция без насилия неосуществима. История показала ошибочность такого взгляда.

Эффективность несилового сопротивления была, возможно, впервые в широкомасштабной практике продемонстрирована Махатмой Ганди. С ненасильственной революции в Индии начался, как известно, процесс крушения Британской империи. Ответом на силу являлась другая «сила». Сила в ответ на ненасильственное деяние применена быть не может. Поэтому характерным ответом властей на ненасилие являлась пассивность. В итоге захватывающая инициативу оппозиция одерживала победу. Именно несиловая парадигма есть суть феномена «бархатных революций». Само наименование «бархатные» указывает на принципиальное их отличие от классических революций, описываемых в марксистском ортодоксальном дискурсе.

К настоящему времени тема несилового изменения государственного строя является для западной литературы хрестоматийной. На предмет деструкции «недемократических режимов» издаются даже учебные пособия. В них описываются модели организации несиловых революций в странах с «ограниченной демократией». Как минимум, теория, судя по самому факту наличия указанных публикаций, существует. Реализуется ли она на практике – вопрос второй. По меньшей мере, вероятность ее реализации существует и, следовательно, воплощению такого сценария с позиций обеспечения национальной безопасности должно быть организованно соответствующее противодействие.

Феномен информационно-психологической войны. Сетецентричные войны. Опыт «холодной войны» и гибель СССР

На современном этапе развития человеческой цивилизации отчетливо прослеживается тенденция изменения приоритетов традиционно важных для развития государств и обществ ресурсов, в рамках которой на первый план выходит ресурс информационный.

Понятие информационного общества появилось уже достаточно давно, однако  в раскрытии данной формулировки  информация рассматривается с позиций скорее экономических, в качестве специфического товара, играющего особо важную роль и имеющего глобальное значение. Однако, на сегодняшний день подобный подход к пониманию информационного общества  уже недостаточен. Если проанализировать актуальные тенденции развития государств, можно увидеть, что информация сегодня выступает в качестве мощного и эффективного ресурса и инструмента управления, в первую очередь управления государственного. В рамках современных демократических представлений о взаимоотношениях государства и общества, целесообразно говорить об управлении взаимодействием надгосударственных структур, государства и общества, эффективность которого во многом становится залогом выживания, стабильного и успешного развития ведущих мировых держав. При этом сегодня на первый план выходит взаимодействие в первую очередь именно информационное, как одно из наиболее перспективных направлений любой формы политической организации общества.

Информационное противоборство как направление практической деятельности и научных исследований имеет давнюю историю. Хотя в прямой постановке такие термины, как "информационное противоборство", "информационная борьба", "информационная война", "информационное оружие" вошли в теорию и практику относительно недавно (например, термин "информационные операции" впервые появился в 1997 году), однако, в качестве явления объективного мира информационное противоборство зародилось в глубокой древности. Оно возникло одновременно с появлением вооруженного противоборства – как составная часть вооруженной борьбы в виде психологического средства ослабления боевой мощи противника и поднятия боевого духа своих войск. Развитие науки и техники, особенно в двадцатом веке, позволило настолько усовершенствовать технологическую основу информационного противоборства, что сделало его одним из самых эффективных средств достижения внешне- и внутриполитических целей.

Информационное противоборство представляет собой совокупность таких взаимоотношений между субъектами мирового сообщества или политической системы общества, в рамках которых одни субъекты путем активного воздействия на информационную сферу других субъектов стремятся получить превосходство над противостоящей стороной в экономической, политической, военной или иной области.

Когнитивное оружие

Когнитивное оружие - это устройства, предметы и средства, конструктивно предназначенные для спасения жизни либо убийства, либо обезвреживания людей. Оно относится к нетрадиционному виду оружия, такому же, как генетическое или климатическое. В случае когнитивного оружия эффект проявляется через принудительное разрушающее или управляющее воздействие на человеческую психику. Кроме того, оно может применяться как против отдельных индивидуумов (тактический уровень), так и против больших групп людей (стратегический уровень).

Феномен когнитивного оружия можно разбить на две составляющие:

1) сочетание традиционных систем вооружений с научными разработками в области нейрологии;

2) применение психотронного, нейролингвистического и иного (убеждение, культурное влияние) воздействия на сознание масс и лиц, принимающих решения. Данное воздействие может осуществляться и с помощью политических инструментов (договоры об ассоциациях, обязательства, изменение законодательства).

Первый вариант является относительно новой разработкой, активно внедряющийся в вооруженные силы современных стран. Второй вариант можно интерпретировать как методику непрямого действия, направленную на подчинение воли противника. Иногда последствия такого действия проявляются только через некоторое время (например, если под воздействием психологического давления ответственное лицо подписало какой-либо договор, эффект от которого в дальнейшем отразился на жизни всех граждан).

Вначале мы рассмотрим внедрение медицинских и научных технологий, связанных с работой мозга в военное дело в различных сферах, показав текущую заинтересованность военных ведомств США в этих исследованиях и перспективность данного направления. Далее мы перейдем к более общим концепциям и доктринам, апеллирующим к когнитивному оружию и стратегиям непрямых действий.

Национальные интересы США и мировая политика

Американский политолог Кристофер Пол утверждает, что национальный интерес – это социальная конструкция, а его применение, определяемое той же социальной конструкцией, согласовывается через социальные процессы. Если это конструкция, значит, во многом, она имеет искусственный характер. Поэтому национальные интересы с такой точки зрения могут меняться. Существуют три разных, но взаимосвязанных основных конструкции национальных интересов США: общенациональный интерес, национальный интерес президента (рассчитываемый президентом) и национальный интерес (для) легитимации.

Граждане в целом используют концепцию национального интереса, чтобы оценить, является или нет политика «хорошей» для страны в нормативном смысле.

По мнению Александра Джорджа «концепция национального интереса остается важной для внешней политики, несмотря на ограничения теоретического и научного подхода. Политики используют ее двумя различными способами: во-первых, в качестве критерия для оценки угроз в той или иной ситуации и для определения лучшего варианта действий; во-вторых, в качестве оправдания принятого решения».

Домхофф утверждает, что антикоммунизм как ключевая политика с его идеологическими последствиями появился только лишь после возникновения угроз «важным территориям». А журналисты Кристина Джонс и Уорд Джонсон вообще считают, что «заботой американской политической элиты не является установление или защита демократии, а установление капитализма во всем мире с беспрепятственным контролем над ресурсами и рынками».

Президент Джордж Буш старший опробовал модель «Нового Мирового Порядка» и предложил угрозу наркотерроризма в качестве замены утраченного мифа холодной войны и советской угрозы.

Кроме того, был разработан целый ряд дополнительных нормативных интересов (которые либо могут, либо не могут осуществляться): продвижение демократии, защита прав человека, поддержание мира, прекращение этнических, националистических и сепаратистских конфликтов и так далее.  При этом для реализации этих интересов, как республиканцами, так и демократами могли использоваться военные решения.

            Вместе с этим проходили многочисленные дискуссии о поддержании американского национального интереса в послевоенном мире. Политолог и журналист Джеймс Чейс полагает, что основные интересы, скорее всего, останутся теми же, а именно - стабильность Европы, баланс сил в Восточной Азии и западной части Тихого океана и безопасность - экономическая и социальная – в Северной Америке. Помимо этих основных ценностей, Чейс также предполагал, что в той степени, в которой Запад зависит от ближневосточной нефти (т.е. в значительной степени), в национальные интересы США должно входить обеспечение беспрепятственных поставок нефти по разумным ценам для внешнего мира, для чего требуется стабильность в регионе Персидского залива.

Комиссия по Национальным Интересам Америки (спонсируемая Гарвардским Центром Белфера по науке и международным отношениям, Центром Никсона, Корпорацией RAND и Hauser Foundation), которая представляет собой прекрасный пример элитной сети внешнеполитического планирования, в 2000 году опубликовала доклад, где определила пять жизненно важных национальных интересов США. Это: 1) предупреждение, сдерживание и уменьшение угрозы нападения  с применением ядерного, биологического и химического оружия на Соединенные Штаты или их вооруженные силы за рубежом; 2) гарантированное выживание  союзников США и обеспечение их активного сотрудничества с США в формировании международной системы, в которой возможно  наше процветание; 3) предотвращение появления враждебных могущественных сил или несостоявшихся государств  у границ США; 4) обеспечение жизнеспособности и устойчивости основных глобальных  систем (торговли, финансовых рынков, поставок энергии и окружающей среды); 5) установление продуктивных отношений, в соответствии с американскими национальными интересами, с державами, которые могут стать стратегическими противниками - Китаем и Россией.

Однако многое изменилось после нападений 11 сентября 2001 года. Атака на Пентагон и разрушение Всемирного торгового центра подчеркнули реальность таких угроз, о которых раньше даже не смели предположить. Важность защиты Америки и борьбы с терроризмом в его зародыше выросла на несколько порядков. Это радикальное изменение обстановки и контекста, в рамках которого строятся национальные интересы, содержит четкий мандат для действий в области внешней политики, который не был возможен при двуполярном мире и противодействии коммунизму. Внешняя политика, направленная на государственное строительство и другие гуманитарные цели, снова привлекла к себе пристальное внимание, когда общественность и политики в США признали, что сокращение числа людей в мире, которые склонны по той или иной причине ненавидеть их страну, является столь же важным делом в войне с терроризмом, как и ликвидация самих террористов.

Трагедия 9/11 была использована Дж. Бушем-младшим и его окружением для того, чтобы навязать свои стратегические планы не только союзникам, но также нейтральным игрокам и потенциальным соперникам. Теперь главной угрозой стала абстрактная война с террором, параллельно которой шла демонизация образа ислама. При Обаме акцент сместился на конкретных террористов – мусульманских радикалов, а в конце концов дело идет к тому, что мишенью для уничтожения стало Исламское государство. Так, произошел сдвиг от размытого понятия террора к конкретизации – «государство». Очень похоже, что данная техника подмены терминологических понятий используется для того, чтобы в дальнейшем было проще обосновывать войны против неких «государств» или реальных государств.

Глобальное латентное управление

Рассматривая вопросы глобального латентного управления необходимо определить рабочую таксономию. Под глобальным мы будем понимать мировое политическое пространство. Латентность (от лат. latentis) — скрытый, невидимый. Также под латентностью понимается задержка или ожидание, которая увеличивает реальное время отклика по сравнению с ожидаемым. В данном контексте это означает разработку планов определенной группой лиц по управлению мировой политикой (или в отношении каждого отдельного государства или отдельного процесса), которые скрыты от остальных участников международных отношений.

На определенном историческом этапе это было характерно для политики Британской империи. В XIX веке английский предприниматель Сесиль Родс создал «Круглый стол», члены которого должны способствовать созданию единого Мирового правительства и установлению системы беспрепятственной торговли.  А с конца XIX в. подобные идеи начали разрабатываться в США.

Американский историк Брукс Адамс, который считается одним из отцов идеологии атлантизма и экспансионизма, говорил о США как о новой империи. Названия его книг «Американское экономическое превосходство» (1900), «Новая промышленная революция» (1901) и «Новая империя» (1902) говорят сами за себя. Вместе с пропагандой англосаксонского расизма он выступал с призывами превратить Тихий океан во внутреннее море Америки и предсказал грядущую битву с Россией. Роль Европы по Адамсу отходила на второй план, поэтому будущая война будет вестись не против отдельных наций, но против континента. Это будет война до тех пор, «пока один организм в конце концов не разрушит другой». Брукс Адамс руководил группой историков в университете Дж. Гопкинса, которые обосновывали исключительность и богоизбранность США, разрабатывая политические механизмы для дальнейшей агрессии. Например, историк Джон Барджес в книге «Политическая наука и сравнительное конституционное право» (1890) утверждал, что США является самой политической нацией, поэтому имеет право и должна распространить свою систему на остальной мир, применив, если будет нужно, любые средства. Данные концепции были обоснованы рядом ученых, политиков, экономистов и финансистов и через некоторое время обрели практическое воплощение. Принято рассматривать две версии – мондиализм (от фр. Le Monde – мир) и глобализм. При этом существует два варианта политической элиты и управления. В одном случае элитой является политическое руководство определенного государства, тогда как в другом функции и роли распределяются между представителями наиболее значительных игроков на мировой арене. Также бывают смешанные (гибридные) структуры, которые базируются в определенном государстве, но кооптируют в себя граждан многих стран (Совет по международным отношениям, Фонд Карнеги за международный мир из США и др.). Либо наоборот, постоянно меняют место проведения, как, например Бильдербергский клуб или Давосский форум.

Совет по международным отношениям был создан в 1921 г. крупным американским банкиром Морганом. Идея создания Лиги наций, позже переформатированной в ООН, также имеет мондиалистские корни. Другими важными структурами являются Бильдербергский клуб (1954), объединяющий американских и европейских политиков, промышленников и бизнесменов, а также Трехсторонняя комиссия (1973), имеющая штаб-квартиры в США, Европе и Японии. Главой двух последних был банкир Дэвид Рокфеллер, а их мозговыми центрами стали Генри Киссинджер и Збигнев Бжезинский. Всемирный банк и Международный Валютный Фонд являются финансовыми центрами этого проекта. Всемирная торговая организация, международная организация здравоохранения и др. подобные структуры на вполне легальных основах (т.к. подписываются соответствующие соглашения) проникают в экономический и социальный сектора национальных государств, унифицируя соответствующие законы под единый стандарт, первоначально принятый на Западе.

Несмотря на то, что подобные клубы и организации имеют в своем составе финансистов, банкиров, промышленников, предпринимателей и государственных служащих, наиболее удобной формой внешнеполитического проектирования и влияния является лоббизм, а не прямое вмешательство в дела других государств.

Технологии  лоббирования могут применяться на разных уровнях, вплоть до государственного переворота. Cам термин происходит от слова «кулуары» (lobbies) и возник в Великобритании.

Как пишет почетный президент неправительственной организации ATTAС-Франция Сьюзан Джордж, «эта практика берет свое название от фойе Палаты Общин, где люди с особыми интересами, и часто набитыми конвертами, ждали, чтобы подстеречь и задержать для разговора прибывающих или выходящих депутатов… Через пару столетий этой практики, эти невыборные люди стали известными, гораздо более осведомленнными и квазизаконными акторами на окраинах государства. Их офисы занимают целые кварталы в Вашингтоне (К-стрит) и квартала ЕС в Брюсселе. Часто они проходят через «вращающиеся двери» и после карьеры в политике знают лучше, чем кто-либо, к кому приблизиться и как изменить умы уполномоченных или законодателей. Они улучшили свои методы, платят больше, чем когда-либо, и они получают результаты. Лоббирование окупается».

Данная англо-саксонская технология, зародившись в Уайт-холле и других лондонских коридорах власти, стала наиболее востребованной в США. Юридическим основанием для лоббистской деятельности в Соединенных Штатах Америки служит первая поправка к Конституции, которая гарантирует право на свободу слова и возможность обращения к Конгрессу. Она была принята в 17 сентября 1787 года и с тех пор служит оправданием для вмешательства частного капитала и олигархии (в том числе транснациональной) в законодательные процессы.

Появление и развитие корпораций, которые в США справедливо называют еще одной ветвью власти, привело к тому, что эти новые формы капиталистических организаций активно вмешивались в политику и полностью срослись с нею. «Крупный бизнес не стеснялся использовать как незаконные методы, включая подкуп, так и вполне легальные — спонсирование политиков, общественных организаций и прессы. Конгрессмены, сенаторы, судьи и высокопоставленные чиновники к началу XX века были опутаны сетью различных лоббистских структур. Во время президентской предвыборной кампании 1912 года ее будущий победитель Вудро Вильсон заявил, что правительство США является не более чем прислужником групп влияния, лишенным собственной воли».

В 1946 г. был принят официальный Закон о лоббизме и с тех пор в США существует обширный реестр компаний и фирм, которые занимаются такого рода деятельностью. Лоббистские группы находятся не только в Вашингтоне, но также в крупных промышленных и экономических центрах, например, в Калифорнии. Есть у таких групп и этнический оттенок. Известно, что в США существует произраильское движение AIPAC, хотя недавно у них появился конкурент под названием J Street. Оно тоже произраильское, но в политическом спектре является левым и выступает против конфронтации с Ираном и большей ответственности руководства Израиля. Аналогично, есть и проармянское лобби, антикубинское (точнее, антифиделевское) лобби, сосредоточенное в Майами, и так далее.

Исследование, проведенное Sunlight Foundation в США показало, что американские корпорации, которые инвестировали в лоббирование, выплачивают в виде налогов пропорционально меньше, чем те, что не инвестировали. В США, они просто заявляют о себе в реестр Конгресса и сообщают, сколько им платят и кто. Следовательно, с точки зрения закона и экономической целесообразности практика лоббизма даже выгодна.

В ЕС решили упростить этот вид официальной коррупции и там существует только «добровольная» регистрация, что позволяет от пятнадцати до двадцати тысяч лоббистов навещать официальные учреждения ЕС и каждый день проворачивать свои делишки с персоналом Комиссии и европарламентариями. Был случай, когда несколько парламентариев Восточной Европы были застигнуты журналистами британского таблоида при получении взятки в обмен на голоса и должным образом выставлены напоказ читающей публике.

В свете событий последних десятилетий, связанных с ростом могущества транснациональных корпораций, очевидно, что лоббисты - это своего рода инструмент "мягкой силы", который действует, пока это возможно. В случае необходимости появляется и "жесткая сила" в виде вооруженных сил, частных военных компаний или спецслужб, которые устраняют несговорчивые правительства и президентов. Дж. Перкинс в своей книге "Исповедь экономического убийцы" хорошо описал, как действуют подобного рода агенты. Он называет их не иначе как "экономическими киллерами", за которыми стоят "шакалы" - т.е. ребята из спецслужб и наемники, готовые решить вопрос кардинальным образом.

История свидетельствует, что лоббизм сам по себе был связан с вмешательством в дела других государств.

Как пример взаимопереплетений интересов бизнеса, политики и войны необходимо отметить роль Ахмада Чалаби - главы Иракского Национального Конгресса, который в 1998 г. сумел протолкнуть в Конгрессе США принятие Закона об освобождении Ирака, а далее убедительно внушал американскому правительству необходимость свержения Саддама Хусейна. Далее к процессу подключилась лоббистская компания Black, Kelly, Scruggs & Healey (BKSH), которая является дочерней структурой Burson-Marsteller и пиар инструментом Республиканской партии. Интересы военно-промышленных кругов и нефтяных компаний США корректировались с установками Иракского Национального Конгресса в ходе многочисленных переговоров и медиа акций. Хотя спецслужбам США было известно о предыдущих авантюрах Чалаби, его проект постепенно приобретал все большую поддержку в Белом доме и на Капитолийском холме.

Тем временем Чалаби укреплял свое влияние не только в Вашингтоне, но и вел активную деятельность в регионе Ближнего Востока, в частности, установил контакты с Патриотическим Союзом Курдистана Джалала Талабани и Курдской Демократической партией Масуда Барзани. В конце концов, был разыгран спектакль со стиральным порошком в пробирке, выданном за химическое оружие Саддама Хусейна, и началась военная авантюра, последствия которой до сих пор ощущает весь мир.

В коллективном журналистском расследовании издания «Нью Йорк Таймс» от 6 сентября 2014 г. были приведены интересные сведения о том, как некоторые страны эксплуатируют алчность американских политиков в своих интересах. Вице-президент и директор программ по внешней политике Института Брукингс Мартин Индик, ответственный за проведение израильско-палестинских переговоров при непосредственном участии госсекретаря Джона Керри и, соответственно, за их провал, получил от Катара чек на сумму 14,8 миллиона долларов. Об этом сообщило международное сионистское издание, которое указывало, что факт финансирования этим государством мусульманских террористов, в том числе ХАМАС, доподлинно известен.

В привязке к данному случаю стоит вспомнить, что до Мартина Индика программами по Ближнему Востоку в Институте Брукингса занимался израильско-американский бизнесмен Хаим Сабан и лишь весной 2014 г. Центр Хаима Сабана по ближневосточной политике был переименован в Центр Политики Ближнего Востока. В данном случае очевидно, что изменение стратегии связано с финансовыми инвестициями от заказчика.

Также исследователи обнаружили факты политической манипуляции, связанной с конкуренцией. Например, отставной генерал Джек Кин, который несмотря на преклонный возраст работает на несколько заказчиков. Он специальный советник частной военной компании Academi + член правления крупнейшего производителя танков и самолетов General Dynamics + партнер инвестиционной фирмы SCP Partners, занимающейся оборонными контрактами + военный аналитик на телеканале Fox + директор своей собственной консультационной фирмы GSI LLC. Кин часто любит порассуждать в СМИ о том, как Катар поддерживает и вооружает исламские террористические группировки на Ближнем Востоке. Но, по мнению издания Nation такой целенаправленный дискурс ведется лишь потому, что у Academi (стоит напомнить, что это ребрендинг печально известной фирмы Blackwater) в регионе крупнейшим партнерам являются Объединенные Арабские Эмираты, которые являются прямым конкурентом Катара.

Можно привести пример и стратегического лоббизма, когда, наоборот, США проталкивают различные инициативы и «подкупают» политиков и экспертов других государств. В частности, это делается для продвижения интересов НАТО через организацию Атлантический Совет, которая с 2008 г. получает финансирование от 25 государств, состоящих в НАТО. Представительства Атлантического Совета в самых различных формах размещены в странах, не являющихся членами Североатлантического Альянса, например, в Черногории и Украине. Особый приоритет в Атлантическом Совете отдается работе с молодежью и воспитанию новых лидеров (как главному костяку возможных цветных революций).

Опыт США по лоббизму активно перенимается и другими государствами. В отчете Министерства иностранных дел Норвегии указано, что небольшим странам трудно получить доступ к властным политикам, могущественным бюрократам и экспертам. А, финансируя крупные аналитические центры, есть возможность добиться такого успеха, тем более что ряд таких "мозговых центров" в Вашингтоне открыто заявляют о том, что они готовы предоставить такие услуги иностранным правительствам, которые платят.

Последние 20 лет управление и вмешательство в дела других государств осуществляется и с помощью геоэкономических стратегий.

Как отдельная дисциплина и новая форма анализа международных отношений геоэкономика была предложена Эдвардом Люттваком, который утверждал, что в новую эпоху после Холодной войны преимущественное значение имеют экономические и финансовые инструменты. В подтверждение этому тезису приводились возможности транснациональных корпораций, крупных международных банков, бирж и различных спекулятивных продуктов, которые с легкостью могли разрушить национальные государства или, как минимум, сделать их уязвимыми.

Лютвак утверждал, что после Холодной войны государства как пространственные объекты, структурированные ревностным разграничением своей территории, не исчезнут, но переориентируются на геоэкономику для того, чтобы компенсировать свои распадающиеся геополитические роли... «Геоэкономика» является лучшим термином, который я могу придумать для описания смеси логики конфликта с методами торговли».

Еще ранее Пол Кеннеди в работе «Взлет и падение великих держав» (1987 г.) сформулировал тезис об имперском перенапряжении и обратил внимание на финансовое и другие экономические ограничения национальной власти и ее проекции. Кеннеди утверждал, что «...основные сдвиги в мировых военно-силовых балансах последовали за изменениями в производительных балансах; и далее, что рост и падение различных империй и государств в международной системе были подтверждены результатами основных великих войн за власть, где победа всегда на стороне с наибольшими материальными ресурсами».

Один из современных исследователей Клаус Золберг Зойлен считает, что геоэкономика - это исследование пространственных, культурных и стратегических аспектов ресурсов, с целью получения устойчивого конкурентного преимущества. Это продолжение логики геополитики, примененной к эпохе глобализации.

Геоэкономика может быть определена двумя способами - как отношения между экономической политикой и как изменение национальной власти и геополитики, - иными словами, как геополитические последствия экономического явления или как экономические последствия и геополитические тенденции национальной власти. И понятие «торговля следует за флагом», что является экономическими последствиями проекции национальной власти, и идея, что «флаг следует за торговлей», что является геополитическими последствиями сущности экономических явлений, будут представлять собой предмет геоэкономики.

Очевидно, что в таком случае геоэкономика является производной из атлантистской геополитики с парадигмой Морского могущества (Sea Power), тогда как направление господства посредством Суши (Land Power) просто вынуждено использовать такие же механизмы, либо искать новые методы работы. Как правило, с активностью Land Power связывают процессы национализации. Но такая постановка вопроса не дает полной картины, так как подобные реформы, так или иначе, связаны с международными отношениями, которые встроены в неолиберальную мировую структуру, регулируемую такими надгосударственными органами, как ООН, МВФ, ВТО, Всемирный банк и др.

            Поскольку атлантистская геополитика построена на сетевой основе, таким же образом осуществляется и экономическое влияние – через широкие и разнообразные сети всевозможных институтов и органов.

Финансовые кризисы последних лет показывают, что существует четкая взаимосвязь между рядом транснациональных корпораций, банков, хедж-фондов и политическими решениями в ряде стран.

В 2011 г. во время долгового кризиса в Греции ряд иностранных компаний оказывал прямое влияние на рейтинг государств и международные споры.

Немецкая юридическая фирма «Luther», например, объявила своим клиентам о том, что когда государства не желали платить вовремя, можно было предъявить иск на основании международных инвестиционных соглашений. «Luther» предположила, что "неряшливое финансовое поведение Греции" представляло собой прочную основу для взыскания компенсации рассерженными инвесторами; компенсация, которая в конечном итоге была бы выплачена греческими налогоплательщиками.

Анализируя один из находящихся в процессе рассмотрения споров против Аргентины, представленный клиентам в докладной записке, американская юридическая фирма «K&L Gates» сообщила, что арбитраж по инвестиционным договорам мог «возместить убытки от инвестиционных потерь, возникших благодаря невыполнению государствами обязательств их суверенного долга". Она продолжила: "учитывая текущие финансовые кризисы во всем мире, это должно дать надежду инвесторам, которые понесли убытки в руках верховного реструктурирования их долговых инструментов». Данная фирма отождествила Грецию со страной, в которой инвесторы должны проверять, какие инвестиционные договоры «способны защитить их инвестиции».

Американская юридическая фирма «Milbank», голландская фирма «De Brauw» и основанная в Великобритании «Linklaters» -  все проводили схожую линию, подготавливая основание для выдвижения требований в миллиард долларов против безденежной страны, изо всех сил старающейся восстановить свою экономику. В то время как прибыль партнеров возросла до 2.5 миллионов американских долларов в 2011 году (согласно «Milbank»), Греция снизила ежемесячную минимальную заработную плату для работников моложе 25 лет до €510 (что составляет 660 долларов США).

В марте 2012 года, после длительных переговоров между ЕС, банками, фондами и страховыми компаниями, которым Греция задолжала определенную сумму денег, большинство кредиторов согласились на послабление условий погашения. Однако вскоре после этого некоторые юридические фирмы объявили, что они будут добиваться возмещения ущерба в миллионы долларов от имени кредиторов, отказавшихся принять долговой обмен. В мае 2013 года, первый инвестиционный иск, оспаривающий долговой обмен был подан против Греции, в то время как большинство претензий остаются неясными.

Случай греческого долгового кризиса является только одним из примеров в высшей степени прибыльного арбитражного бизнеса. По мере того, как число международных инвестиционных споров против государств резко возросло за последние два десятилетия, юридический арбитраж превратился в машину по выкачиванию денег из своего собственного права. Как пояснил Николас Улмер - адвокат швейцарской юридической фирмы "Budin & Partners": "Арбитражные институты борются за их рыночную долю от споров, законодательные органы проводят согласные арбитражу меры по привлечению этого бизнеса, круглый год устраиваются различные конференции и семинары, сложился класс фактически штатных арбитров и узкоспециализированного 'международного арбитражного сословия", жадно преследующие крупные дела. Возникла настоящая "индустрия арбитража".

Судебные издержки от разбирательств между инвесторами и государством в среднем составляют около 8 миллионов долларов США, в некоторых случаях превышая 30$ млн. Специалисты считают, что более 80% судебных издержек в итоге оказываются в карманах представляющих стороны юристов - адвокатов. Счета, выставляемые элитными юридическими фирмами могут достигать 1,000 долларов США в час за каждого адвоката, входящего в целую команду, занимающуюся рассмотрением судебных дел.Юристы, являющиеся членами трибуналов, которые в конечном счете разрешают дела - арбитры - также получают крупное вознаграждение: на наиболее часто устраиваемых судебных разбирательствах между инвесторами и государством, арбитры Международного центра по урегулированию инвестиционных споров (МЦУИС) делают по 3,000$ в день.

Примеры арбитражных юристов по проблемам инвестирования наиболее значимых мер в условиях экономического кризиса.

Греческий долговой обмен: Американская юридическая фирма "K&L Gates", голландская фирма "De Brauw", расположенная на территории Великобритании "Linklaters" и немецкая фирма "Luther", являются лишь немногими из большинства юридических фирм, которые предоставляют их клиентам анализ того, каким образом они могут использовать международные инвестиционные соглашения, чтобы защитить в суде свою прибыль в контексте греческой долговой реструктуризации проводимой Европейской Комиссией, Европейским центральным банком и Международным валютным фондом, также называемые Тройкой.

Реструктуризация банковского сектора на Кипре: Когда страна получила безвозмездную денежную помощь из Тройки при условии реструктуризации крупнейших банков Кипра, юридические фирмы, такие как "DLA Piper"," Debevoise & Plimpton" и "Morgan Lewis" (все располагаются на территории США) дали рекомендации по поводу " возможного права регресса для потерянных инвестиций", предполагая, что "крупные вкладчики двух наикрупнейших банков Кипра могут рассматривать в международном арбитраже".

Управление капиталом: Юридические фирмы утверждали, что ограничения на движение денег в качестве наложенной правительством Кипра пошлиной с целью предупреждения финансового кризиса, могут привести к нарушению положений международных инвестиционных договоров. Они советуют клиентам "обратиться за юридической консультацией... чтобы определить, имеются ли достаточные основания для предъявления претензии в соответствии с BIT. Такие фирмы, как "Sidley Austin" (США) и "Herbert Smith Freehills" (Великобритания/Австралия) подготовили своих клиентов к контролю за движением капитала, если бы Греция покинула Еврозону. При таком сценарии, инвестиционные договоры "могли бы обеспечить мощную силу воздействия для иностранных инвесторов ... но могли бы также помочь компаниям защитить ценность своих инвестиций в Европе после того, как такие меры будут приняты".

Сокращение субсидий: Адвокаты из базирующейся в США компании "Milbank" предупредили клиентов, что "меры жесткой экономии могут непосредственно ухудшить капиталовложения за счет сокращения ожидаемого финансирования инвестиционных проектов". Упоминая, в частности, сокращение субсидий, выделяемых на солнечную энергию правительством ЕС, они утверждали, что "инвесторы, вероятно, будут защищены от мер жесткой экономии, если они смогут доказать разумную ценность инвестиционных ожиданий в статусе-кво в течение значительного дополнительного периода времени". Когда инвесторы подали в суд на Испанию за сокращение субсидий в солнечном секторе, юридические фирмы, такие как "Dentons" "изложили эффективные практические рекомендации для компаний, делающих капиталовложения в энергетический сектор и сталкивающихся с подобными вопросами, подлежащими рассмотрению в судебном порядке».

Финансовая поддержка банков: Инвестиционные юристы также утверждали, что законодательство, первоначально предлагающее защитить от кризиса только отечественные банки как в Ирландии и Исландии, будет нарушать недискриминационные гарантии, прописанные в международных инвестиционных договорах. Поэтому, по их мнению, "иностранные инвесторы должны рассматривать их в качестве возможного источника для подачи иска».

Интервенции валютного курса: Когда Швейцария установила верхний предел для швейцарского франка по отношению к евро пытаясь преодолеть огромный приток спекулятивного капитала в страну, следующего за кризисом евро, юристы "Milbank" назвали эти меры "экстремальными", так как они будут "иметь значительное влияние на швейцарских кредиторов, использующих денежную единицу франк, а также на стороны, которые недавно структурировали свои инвестиции через Швейцарию". В процессе дальнейшей интервенции валютного курса в контексте еврокризиса, юристы предупредили, что «инвесторы должны тщательно проанализировать их правовые возможности в ответ на таки действия».

Есть также другие примеры удачного использования экономических и финансовых рычагов с целью усиления геополитического могущества. Так, реструктуризация акционерных многосторонних финансовых институтов, особенно МВФ, создание новой региональной архитектуры в Азии через многостороннюю инициативу Чианг Май и создание азиатского рынка облигаций - все это усиливало экономическую мощь Китая в глобальном масштабе.  Поэтому Китай был геополитическим бенефициаром азиатского финансового кризиса 1998 г. А в ЕС геополитическим бенефициаром европейского долгового кризиса стала Германия. Германия развернула свою экономическую и финансовую мощь в Европе чтобы приобрести политическую власть в Европе, так как она не имела ее в течение длительного времени. «Концепция геоэкономики теперь кажется особенно полезной как способ описания внешней политики Германии, которая стала более охотно навязывать свои экономические преференции другим в рамках Европейского союза в контексте дискурса конкуренции с нулевой суммой между финансово ответственностью и финансовой безответственностью. Например, вместо того, чтобы поддержать умеренное повышение инфляции, которая может повредить глобальной конкурентоспособности ее экспорта, Германия настаивает на жесткой экономии в Еврозоне, хотя это подрывает способность роста государств на периферии и угрожает общей сплоченности Европейского Союза. С точки Люттвака Германия практикует методы торговли в логике конфликта».

И Китай, и Германия развернули политику валютного курса в качестве средства для повышения своей геоэкономической власти. Занижение Китаем юаня широко рассматривается как меркантильное вмешательство. Тем не менее, лишь немногие прокомментировали жесткую позицию Германии по евро, которая бьет по некоторым европейским странам, так же, как валютная политика Китая больно бьет по их азиатским соседям, позволяя при этом Германии оставаться конкурентоспособной на мировом рынке. Неявным в валютной политике Китая и Германии является стратегия «разори соседа», которая помогла обеим странам генерировать высокий профицит счета текущих операций, в то же время переложив бремя корректировки на соседние экономики.

Подъем Китая и других новых индустриализирующихся экономик Азии, а также рост других «стран с развивающейся экономикой», обозначает «структурный сдвиг» в очаге роста в мире экономики. Это представляет прочный геоэкономический сдвиг, который уже имел, и будет продолжать иметь геополитические последствия, с сопутствующими политическими рисками и возможностями. Этот структурный сдвиг, однако, должен быть отделен от «экономических потрясений», таких как финансовый кризис или энергетический шок, которые могут иметь свои собственные геоэкономические последствия, иногда ускоряя и подчеркивая структурные сдвиги, а иногда замедляя их.

Есть четыре долгосрочных фактора, способствующих более устойчивым структурным сдвигам в мировой экономике. Во-первых, сила знания и демографический переход; во-вторых, аграрное преобразование и поиск ресурсов; в-третьих, социальная и политическая трансформация, особенно рост среднего класса и предпринимательского класса; наконец, финансовый потенциал для финансирования военного потенциала.  

В попытке понять взаимосвязь между экономическим и политическим риском необходимо проводить различие между риском структурных сдвигов, который предсказуем и против которого страны могут застраховаться через запланированное политическое вмешательство, и риском экономических потрясений, которые могут в меньшей степени поддаваться спланированной политике вмешательства. Последнее может повлиять на первое, и наоборот.

В анализе «Глобальные риски 2012» Всемирного Экономического Форума перечисляются пять различных типов рисков - экономический, экологический, геополитический, социальный и технологический. Легко увидеть, что не все риски являются одного и того же типа действий и временной перспективы. К тому же, они могут быть взаимосвязанными и при определенном вмешательстве может возникнуть эффект домино, который приведет к кризису или упадку государства.

При реализации проекта использованы средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии с распоряжением Президента Российской Федерации от 01.04.2015 No 79-рп и на основании конкурса, проведённого Фондом ИСЭПИ.

Полезные ссылки